Книга Контракт для герцогини, страница 137 – Ада Нэрис

Это был удар ниже пояса. Себастьян использовал то, что знал лучше всех: боль брата, его незаживающие раны. Он не лгал. Он просто подавал правду с таким соусом, чтобы она жгла и ранила того, кто её услышит. Он хотел посеять в Эвелине сомнение: почему Доминик скрывает от неё эти детали прошлого? Что ещё он скрывает? Не является ли их нынешняя близость такой же иллюзией, за которой он прячет свои настоящие, мрачные тайны?

Но Себастьян не ограничился прошлым. Его следующее нападение было нацелено на её настоящее. Через пару дней в свете, словно из ниоткуда, поползли слухи. Не грубые, не обвиняющие её в распутстве, а куда более ядовитые. Шёпотом передавали, что леди Блэквуд, при всей своей внешней благопристойности, проявляет «странную, почти неженскую» осведомлённость в финансовых делах герцога. Что она часто задерживается в его кабинете допоздна. Что некоторые контракты, выгодные дому Блэквуд, совпадают по времени с её сближением с жёнами определённых чиновников. Намёк был кристально ясен: она не просто жена. Она — инструмент. Агент в юбке, использующий свои женские чары и светский доступ для обогащения мужа. Это било по её репутации, по её гордости, по тому самому ощущению равного партнёрства, которое они с Домиником так выстрадали.

Слухи дошли до Эвелины быстро. Она услышала их обрывки во время визита к модистке, увидела намёк в слишком сладкой улыбке одной знакомой дамы. И почувствовала себя грязной. Не потому что верила в эту ложь, а потому что понимала: это работа Себастьяна. Он пытался опорочить то, что было для неё самым дорогим — её вклад в их общее дело, превратив его в сплетню, в предмет пошлых пересудов.

Вечером, вернувшись домой, она была молчалива. Доминик, сразу уловив её настроение, отложил бумаги.

— Что случилось?

Она рассказала. О разговоре с Себастьяном, о его ядовитых намёках на прошлое, о поползших слухах. Говорила сдержанно, но он видел, как горят её щёки от обиды, как сжаты её кулаки.

— Он хочет нас рассорить, — закончила она. — Он играет на самом больном. На твоей памяти об Изабелле. И на моём… моём месте рядом с тобой. Он хочет, чтобы я усомнилась в тебе, а ты — во мне.

Доминик слушал, не перебивая. Его лицо было непроницаемым,но в глазах, когда она заговорила о слухах, вспыхнул знакомый холодный огонь. Когда она закончила, он встал и подошёл к камину, долго смотрел на пламя.

— Себастьян, — произнёс он наконец, и в этом одном слове звучало столько усталого презрения и горького знания, что Эвелине стало почти жаль его — этого вечного смутьяна, которого съедала зависть. — Он всегда был мастером отравленных иголок. Он не может напасть в лоб, поэтому бьёт из-за угла, в самое уязвимое место.

Он повернулся к ней.

— Портрет, о котором он говорил… он висит в закрытом крыле. Не потому что я скрываю его от тебя. Я скрываю его от себя. Себастьян прав в одном — я не могу на него смотреть. Но он лжёт, утверждая, будто я храню от тебя какие-то тайны о том времени. Ты знаешь всё, что нужно знать. Всё, что имеет значение для нашей войны и для… нас. Остальное — это моя боль. И я имею право не выставлять её напоказ, даже перед тобой.

Он подошёл к ней, взял её за руки. Его взгляд был твёрдым и прямым.

— А что до этих слухов… — его губы искривились в безрадостной усмешке, — это примитивно. Он хочет задеть твою гордость. Унизить тебя в твоих собственных глазах. Потому что видит, как ты сильна. И боится этой силы. Нашей силы вместе.