Книга Контракт для герцогини, страница 136 – Ада Нэрис

Он заметил не только возросшую, почти лихорадочную деловитость в особняке, но и то, что нельзя было скрыть никакими предосторожностями: изменение в самой атмосфере между супругами. Ту лёгкость, то молчаливое понимание, которое теперь витало вокруг них даже во время деловых обсуждений, ту способность обмениваться взглядами, которые говорили целые тома. Их связь перестала быть договором или тактическим союзом. Она стала органичной. И это для Себастьяна было хуже любого провала в расследовании. Единство брата с этой женщиной делало Доминика сильнее, неуязвимее. А сильный, неуязвимый брат был Себастьяну не нужен. Ему нужен был раненый зверь, метущийся в клетке своих страданий, которым можно было манипулировать.

Он выбрал момент с изощрённой точностью. Не на светском рауте, где множество глаз и ушей, а во время небольшого, почти семейного музыкального вечера в салоне одной пожилой, глуховатой графини, славившейсясвоим изысканным, но апатичным отношением к гостям. Собрание было камерным, беседы — тихими. Эвелина, выполняя свою часть работы, вела беседу с женой одного из судейских чиновников, как вдруг к ней, словно из воздуха, материализовался Себастьян.

— Дорогая невестка, вы просто сияете сегодня, — начал он, его голос был томным, полным фальшивого восхищения. — Не иначе как лондонский воздух и общество моего брата идут вам на пользу. Хотя, признаться, я помню вас совсем другой в Олдридже — такой озабоченной судьбами своих деревенских жителей. Вы не находите, что городская жизнь… меняет приоритеты? Стирает остроту былых впечатлений?

Это был первый, пробный камешек. Намёк на то, что она забывает о своих «корнях» и благотворительных увлечениях, погрузившись в светскую жизнь. Эвелина парировала с лёгкой улыбкой, но насторожилась.

Себастьян, видя, что первая атака отбита, перешёл к более тонкой игре. Он не отошёл, а, напротив, пристроился рядом, словно заботливый родственник, и начал вести светскую беседу, плавно подводя её к теме семейных реликвий и портретов.

— …а в галерее Олдриджа, помнится, висит чудесный портрет нашей бабушки, — сказал он задумчиво. — Рядом с портретом юного Доминика. Таким… одухотворённым. До всего этого, — он сделал небрежный жест рукой, будто охватывая весь их нынешний мир интриг и холодности. — Иногда я ловлю себя на мысли, глядя на него сейчас, что тот мальчик, мечтавший переводить греческих философов, навсегда исчез. Его похоронили в одночасье. Вместе с Изабеллой. Он, знаете ли, винил себя тогда не только за то, что не защитил её. Но и за то, что не смог защитить их общую мечту о другой жизни. Не о войне, а о чём-то простом и светлом.

Он произнёс это с такой искренней, проникновенной грустью, что на секунду Эвелина поверила в его участие. Он касался самого больного, самого запретного — того юного, несломленного Доминика, чей образ она сама смутно угадывала за шрамами. И делал это мастерски, вплетая в разговор мимоходом, как бы невзначай.

— Ох, он, кажется, и вам не показывает семейную галерею в Олдридже? — спросил Себастьян с лёгким, сочувствующим удивлением. — Жаль. Там хранится история. В том числе и её… последний прижизненный портрет. Он никогда не говорил вам, почему после её смерти заказал другой, более парадный? Потомучто на том, оригинальном, она улыбается. А он не может видеть её улыбку. Для него это — упрёк.