Книга Коллекционер бабочек в животе. Том 3, страница 56 – Тианна Ридак

— Это… — голос Полины сорвался, и она снова посмотрела на таинственные строки, чувствуя их физически, как шрам. — Что это значит?

Ренато медленно пересёк комнату, поставилчашки на стол и встал рядом с ней, плечом к плечу, глядя на своё творение и на свои стихи, как будто впервые видя их чужими глазами.

— Это всегда бабочка, — начал переводить он, слова текли медленно, обретая вес в тишине. — Даже когда молчит. Даже когда ранит. Она всегда летит туда, где сердце… открывает истинное чувство, — последние слова повисли в воздухе, превратившись из поэтической метафоры в самый прямой и оголённый вопрос, который он мог ей задать.

Полина застыла, чувствуя, как буквы на холсте будто прожигают её насквозь. Ренато написал её суть, её ядовитую, неуловимую душу. И в этих четырёх строках заключалось всё — и признание, и обвинение, и приговор, и ключ к спасению, который она боялась взять в руки. Её дар видеть «запахи души» всегда делал её носителем непринимаемой для многих правды. Полина, как рентген, видела и продолжала видеть сквозь социальные маски и красивые фасады истинное лицо человека, правду, которая часто ядовита для иллюзий, на которых держится обычная жизнь. Она, в точности как бабочка Papilio antimachus, носила в себе предупреждение: «Не приближайся слишком близко, иначе будет больно». Её независимость, её бегство — это всего лишь защитный механизм. Её «яд» — это табу на простое человеческое счастье, на которое она, возможно, подсознательно обречена из-за своего дара. Но для Ренато, коллекционера утончённых чувств, Полина стала самым редким и живым воплощением эстетического экстаза, от которого можно сойти с ума. Её «яд» — это концентрированная эмоция, которая не просто украшает жизнь, а перепахивает её. И быть с ней — значит отказаться от безопасного наблюдения и погрузиться в живой, непредсказуемый и болезненный процесс. Ведь она видит абсурд и боль человеческого существования с пронзительной ясностью. Эта осознанность, как яд, который отравляет простые радости и требует постоянного проживания жизни на высокой ноте, у края пропасти. Её «ядовитость» — это метафора её подлинности, поэтому она слишком настоящая для мира, где принято носить маски. Её душа не терпит полутонов, и этот максимализм обжигает, как яд. Но именно этот «яд» и является для Ренато тем самым высшим эстетическим переживанием, той красотой, которая преображает всё через боль.

— La Catarsi, — тихо произнёс он, следя за её реакцией. — Так это называется, —он сделал паузу, подбирая простые, но точные слова. — В моём языке это значит… очищение. Когда боль, страсть, всё, что копилось внутри… выходит наружу и превращается во что-то новое. В нечто цельное, — он посмотрел на холст, потом на Полину. — Я не писал тебя. Я выпускал на холст то, что ты во мне разбудила. И этот vortice… Хм-м… вихрь… он меня очистил. Capisci? Понимаешь?

— Я знаю, что такое катарсис, — Полина медленно кивнула, не отрывая взгляда от холста. — Это когда ядовитый парфюм, годами хранимый в запечатанном флаконе, наконец вырывается наружу и… перестаёт быть ядом, — она повернулась к нему, и в её глазах читалось нечто большее, чем понимание. — Ты не написал меня, Ренато, ты вскрыл нас обоих. И теперь этот запах уже никуда не спрятать.