Книга Коллекционер бабочек в животе. Том 3, страница 55 – Тианна Ридак

— Для кого?

— Не знаю. Возможно, для неё, — Полина кивнула в сторону двери, за которой остался мир мадам Вальтер. — А возможно… для самого себя из прошлого. Ты смог бы написать это? Ожидание? Не человека, а… той пустоты, что он оставил после себя в собственном доме? — и это был уже не вопрос о Луи Вальтере. Это был вопрос о них: сможешь ли ты написать то, что остаётся между нами?

— Чтобы написать ожидание, нужно понять, что именно ждёт человек или… кого.

Они сидели за столом, разделённые расстоянием не больше метра и при этом целой вселенной невысказанного. Портрет Луи Вальтера висел между ними призраком, и в его незавершённости они видели отражение собственной истории. Им предстояла дорога назад, в город, но теперь они везли с собой не только груз нерешённых чувств, но и знание того, что у тишины, оказывается, есть точный адрес.

…Они вернулись в квартиру Ренато под вечер, и как ни в чём не бывало поднялись в мастерскую. Воздух ещё хранил следы вчерашней бури — пахло скипидаром, застывшей краской и напряжённым молчанием. Два портрета стояли рядом: незавершённый Луи Вальтер, застывший в ожидании, и она — Полина, как вихрь на холсте.

— Я сварю кофе, — сказал Ренато и вышел, оставив её наедине со своим отражением.

Холст дышал энергией, сотканной из бессонницы, винных паров и ярости творческого транса. Это был вихрь, материализовавшийся в красках. Фигура Полины призрачно проступала из хаоса широких, почти неистовых мазков, растворяясь и собираясь вновь, словномираж. Здесь не было чётких линий: только движение, только отчаянная попытка ухватить неуловимое. Она вглядывалась в цвета. Токсичный лазурит крыльев бабочки, пронизанный золотистыми прожилками; глубокий ультрамарин теней, скрывавших больше, чем открывавших; киноварь и умбра — ярость и боль, выплеснутые в фон. Но больше всего Полину цепляло лицо, вернее, его отсутствие. Черты угадывались, но не прописывались. Вместо глаз два пронзительных пятна серебристой охры, светящихся из глубины холста. В них читалась бездна: знающая, молчаливая, ядовитая. А линия губ — всего дишь единственный точный мазок краплака. Это была и улыбка, и рана, как обещание наслаждения и боли. За её спиной простирались крылья, тяжёлые, почти металлические, с витражным узором. Они были одновременно и украшением, и ловушкой, и оружием. Полина медленно подняла руку, но не дотронулась до холста. Она видела в этих грубых мазках, в этих подтёках краски, похожих на слёзы или яд, не себя. Она видела одержимость, ту самую пустоту, что она оставила в Ренато, и ту вселенную, что разбудила. Её портрет был диагнозом страсти, сжигающей изнутри.

Снизу донёсся запах кофе, но Полина не могла сдвинуться с места, прикованная к своему ядовитому, прекрасному двойнику. Она медленно опустила взгляд в нижний угол холста, туда, где среди подтёков умбры и резких мазков ультрамарина пряталась надпись. Сначала она увидела лишь имя Renato Ricci, но чуть ниже, написанные более тонкой кистью, вились другие строки. Итальянские слова, выведенные с той же страстью, что и всё на этом холсте. Полина не знала итальянского, но эти строки дышали таким же напряжением, что и портрет. Они были ключом, шёпотом, обращённым к тому, кто сможет его услышать. Она протянула палец, почти касаясь букв, словно пытаясь через кожу почувствовать их скрытый смысл. Что он хотел сказать ей? Какое признание или обвинение скрывалось в этих незнакомых словах? В этот момент шаги на лестнице стали ближе. Полина резко отдернула руку, но было поздно — Ренато стоял в дверях с двумя дымящимися чашками в руках, и его взгляд скользнул от её смущённого жеста к надписи в углу холста.