Книга Коллекционер бабочек в животе. Том 3, страница 52 – Тианна Ридак

По дороге,вовремя спохватившись, Ренато попросил водителя остановиться у единственного приличного маркета на выезде из города. Внутри, среди стерильного блеска витрин, он набирал продукты с обстоятельностью крестьянина, готовящегося к зиме. Ренато выбирал не то, что вкусно, а то, что нужно: плотный мешок картофеля, баклажаны, зелёный перец, морковь, лук… Муку в большом бумажном пакете, рис, макароны, несколько килограммов круп — ячневой, пшённой, гречневой. И завершил этот практичный набор фруктами: спелыми грушами и яблоками, словно пытаясь добавить в эту строгую палитру хоть немного сладости и света.

Когда такси свернуло на знакомую грунтовую дорогу, ведущую к дому Амаи, Ренато почувствовал, как меняется воздух. Он стал гуще, насыщеннее, пропах смолой, влажной землёй и тишиной, которая так была ему сейчас необходима.

Амая будто ждала Ренато. Она стояла на крыльце, снова в платье цвета выгоревшей земли, и её светлые, почти прозрачные глаза были самостоятельным источником ясного и безжалостного света.

Калитка вновь поддалась легко, без скрипа, впуская Ренато во двор, и пока таксист переносил пакеты с продуктами к дому, он неспеша наслаждался запахами загородной тишины. Амая наблюдала за ним молча, и лишь когда уехало такси, шагнула в сторону, открывая путь внутрь дома. Там всё оставалось по-прежнему: тот же древесный дух, смешанный с пеплом и маслом, та же игра света в щелях между дверями-стенами. Маски на стенах следили за Ренато тем же безмолвным, всевидящим взором, а инструменты на длинном столе лежали в том же творческом беспорядке. Даже потрескивание в глубине дома звучало знакомо, как неторопливый, размеренный пульс этого места.

— Пойдём на кухню, чай тебе заварю, — голос Амаи прозвучал тихо, но ясно, нарушая тишину, но не нарушая гармонии. Ренато на мгновение замешкался в дверном проёме. Он смотрел на грубые половицы, на отсвет пламени нескольких свечей на столе, танцующий на стенах, и с внезапной, почти физической силой осознал простое и непреложное желание: он хочет остаться. Хочет, чтобы эти стены, эта тишина и это чувство возвращения к самому себе длились не несколько часов, а хотя бы несколько дней.

— Амая… — начал он, и его голос дрогнул от непривычной уязвимости. — Я… я могу остаться? Ненадолго.

— Можешь, — она повернулась к нему, её светлыеглаза пронзили его насквозь, прочитав всё, что он не решился сказать. — Конечно, ты можешь остаться, только в доме будет ещё одна гостья. Она сейчас в лесу, собирает чабрец и зверобой, и последние твёрдые ягоды боярышника. К обеду вернётся.

— Спасибо, — коротко кивнул Ренато, ощущая, как камень падает с души. Он даже не обратил внимания на её слова о другой гостье. Какая разница, кто ещё будет в этом доме? Важно было лишь одно — ему разрешили остаться в этом убежище, за стенами из старых дверей, где время текло по своим, иным законам. Ренато тут же достал телефон, чтобы окончательно отключить его. Он вообще хотел оставить его дома, но в последний момент передумал. Полная отрезанность от мира казалась прекрасной, но наивной. Рано или поздно придётся вызывать такси, чтобы возвращаться в город. Амая пошла на кухню, а Ренато стоял посреди комнаты, дышал воздухом, пахнущим деревом и пеплом, и чувствовал, как внутри него медленно, но верно начинает расступаться та мучительная теснота, что сковала его в городе. Здесь не нужно было никуда спешить, ничего изображать и ни от кого бежать. Можно было просто быть, и это было бесценно. Хотя, одна мысль всё же промелькнула, как назойливая муха, но он тут же отогнал её. Холст? Краски? Чтобы писать что? Очередную бабочку, которая всё равно улетит, оставив на пальцах лишь ядовитую пыль с крыльев? Нет. Здесь, в этом доме, где каждый предмет дышал своей собственной, неторопливой жизнью, искусство требовало иного. Оно должно было зреть в тишине, как вызревает в подвале зимний запас. Оно должно было рождаться из умения слушать, а не из желания запечатлеть. Ренато посмотрел на грубые маски на стенах, на застывшие в дереве гримасы, но только не страдания, а высшего, безмолвного знания. И ему нужно просто научиться видеть молчание, как самостоятельную, плотную материю, из которой и рождается всё настоящее. Ещё хотелось улавливать запахи тишины. Той же остывающей печки, в соседней комнате, у которой был запах завершённости, усталости, перехода от дня к ночи. Запах тёплый, сухой, с нотками древесного угля и горячего камня. Вдыхать аромат спящего дерева — смолы, застывшей в трещинах старых балок, и лёгкой пыльности сухой стружки. Это был запах покоя, вечности, неспешного дыхания дома. Чувствовать дух выгоревшей травы — тонкий, горьковатыйшлейф от пучков сушёной мяты и шалфея, висящих под потолком. Это был запах закончевшегося лета, принятия и лёгкой грусти. Ренато так и продолжал стоять, отключив свой внутренний диалог и слушал, позволяя всему вокруг рассказывать свои истории. Он вдыхал их смыслы, как высшую форму понимания — когда обоняние становится органом восприятия истины. Амая тем временем уже поставила на стол глиняный чайник, откуда повалил густой, обволакивающий пар, пахнущий мятой, соцветиями липы и едва уловимыми нотами чабреца. Она окликнула Ренато, и когда он вошёл на кухню и присел за стол, то положила на грубую льняную салфетку тёплый, чуть влажный от пара ржаной хлеб, не украшенный ничем, кроме трещины по корочке, похожей на высохшее русло реки. Рядом на деревянной дощечке золотистый пирог с капустой и зелёным луком, от которого тянуло тмином и топлёным маслом; глиняная миска с творожным сыром; небольшой горшочек с мёдом и блюдечко с густым вареньем из диких яблок, тёмным и пахнущим корицей.