Книга Коллекционер бабочек в животе. Том 3, страница 58 – Тианна Ридак

Ренато почувствовал лёгкий укол вины, но голос Марты внезапно смягчился:

— Я ей сказала: «L'arte è come la luce — ha i suoi propri crepuscoli e albe» (с итал. — Искусство как свет — у него свои сумерки и рассветы. Когда художник работает, он живёт в другом времени).Как у вас там совместное творчество? Получается? — в её голосе снова зазвучала привычная деловая нотка, но в ней уже не было раздражения, лишь лёгкая ирония понимания. Ренато тут же бросил взглядна Полину, на блоттер в своей руке, на портрет.

— Да, — ответил он, и это короткое слово вмещало в себя всю вселенную случившегося за эти сутки.

Полина, в это время, подошла к портрету Луи Вальтера. Взгляд её был сосредоточенным и чуть отстранённым, будто она продолжала видеть невидимые нити, связывающие её только что созданный аромат с незавершённой работой.

— Забавно, — её голос прозвучал задумчиво. Ренато уже закончил говорить и подошёл ближе. — Я пыталась создать аромат нашей встречи, нашего катарсиса, — продолжила Полина свою мысль. — А в итоге нашла ещё и недостающий элемент для его истории, — она указала на то самое «пустое место», участок на портрете, который она, интуитивно, попросила Ренато оставить. — Я ошиблась, думая, что его пустота должна пахнуть ожиданием. Нет. Она должна пахнуть… освобождением от него, — Полина повернула голову к Ренато, и в её глазах читалось странное сочетание торжества и лёгкой грусти. — Луи Вальтер ничего и никого не ждал. Он отпустил, понимаешь? Отказ от того, что никогда не будет ему пренадлежать. И этот отказ пахнет так же, как горькая нота грейпфрута в нашем «Катарсисе». Та же трезвость, та же ясность, та же… мужественная свобода. Давай закончим портрет? Теперь я знаю, чем пахнет настоящая завершённость, — она взяла чистый блоттер и капнула горькую эссенцию грейпфрута, затем её пальцы привычным движением нашли небольшой флакон с маслом амириса.

— Сандал? — уточнил Ренато, уловив знакомый древесный шлейф.

— Амирис. Вест-индский. Он проще, в нём нет восточной торжественности сандала, зато есть тихая, миндальная мягкость. Запах того, что ты перестал бороться и просто остался собой. Ну, что скажешь? — Полина протянула ему бумажную полоску со смешанным ароматом.

Ренато сделал глубокий вдох, потом ещё раз, и его рука обрела ту самую «мужественную свободу», о которой говорила Полина. Сначала широким, решительным движением он прошелся шпателем с охристой горечью по границе пустоты, очертив внутренний контур фигуры Луи. Краска легла почти сухо, оставляя шероховатый, неровный след, похожий на высохшую корку грейпфрута. Затем он отложил шпатель и взял кисть-флейц, самую мягкую и широкую, и обмакнул её в сложный, дымчатый лилово-серый. Этот цвет родился из смеси свинцовых белил, крупинки умбры и намёка на ультрамарин.Цвет кожи, тронутой морозным воздухом, цвет пыли на дороге в сумерках, цвет тишины, наступившей после откровения. Кисть почти не касалась холста, она лессировала, оставляя за собой лёгкую дымку, сквозь которую мерцала фактура грунта. Слой за слоем, прозрачный за прозрачным, пространство внутри контура насыщалось этим сложным серым, наполняя «пустоту» смыслом: воздухом, светом и безмолвным принятием. Взгляд теперь не упирался в незаконченность, он уходил вглубь, в ту самую свободу, что пахнет амирисом.