Книга Коллекционер бабочек в животе. Том 3, страница 59 – Тианна Ридак

Ренато отложил кисть, не подписав работу, не добавил ни единого лишнего мазка. Он просто отступил на шаг, и его плечо коснулось плеча Полины.

— Finito, — тихо произнёс он. — Он закончен, больше ничего не нужно добавлять.

Полина медленно кивнула, не отрывая взгляда от холста. Там, где несколько минут назад зияла незаполненность, теперь простиралось безмятежное пространство. Оно было заполнено тем самым воздухом, который становится сладким, когда перестаёшь ждать, что он наполнится чьим-то дыханием.

— Теперь он дышит, — сказала Полина, и это было единственно возможным эпилогом.

В мастерской повисла та самая, найденная ими завершённость: горьковатая, как грейпфрут, и умиротворяющая, как амирис. И впервые за долгое время в этой тишине не было ничего недоговорённого.

— Я могу вызвать такси, — сказала наконец Полина, но в её голосе не было решимости, лишь вопрос.

— Нет, — тихо, но твёрдо произнёс Ренато, повернувшись к ней. В его глазах не было прежней одержимости, лишь глубокая, усталая ясность. — Arte finita, la vita continua. Искусство закончено, жизнь продолжается, — тут же перевёл он, добавляя. — И у неё должен быть правильный финал. Я предлагаю ужин, без красок, без запахов, только… подведение итогов, — он подошёл к мольберту, где стоял портрет Полины. — Я писал тебя без спроса. Позволь мне теперь предложить ужин, но уже с полного твоего согласия.

Полина посмотрела на него, потом на свою ядовитую, прекрасную двойницу на холсте. Она понимала: уехать сейчас — значит оставить историю незаконченной, а такой жест был бы неестественен для перфекциониста Ренато. И для неё самой, впервые за долгое время почувствовавшей вкус встречи.

— Хорошо, — её губы тронула лёгкая улыбка. — Но только если вино будет таким же хорошим, как этот «Катарсис».

— Оно будет лучше, — пообещал Ренато, и в его взгляде мелькнуло обещание новой, ещё не распакованной эстетической тайны.

…Кухня быстро наполнилась божественными запахами: томлёного чеснока, острого перца и чёрного хлеба с тмином. Ренато, скинувший запачканный краской фартук, двигался у плиты с сосредоточенной лёгкостью фокусника. На столе уже стояла деревянная доска со слегка подогретыми ломтиками хлеба, а рядом — две небольшие пиалы.

— Самый сложный рецепт — тот, в котором нечего скрывать, — сказал он, сбрасывая спагетти в кипящую воду.

— Как и с душой, — дополнила Полина его мысль.

— Начни с этого, — Ренато кивнул на хлеб. — Это мой компромисс между Италией и Россией.

Полина отломила кусочек хлеба и макнула его сначала в пиалу с густым, золотистым оливковым маслом, где плавали травы и хлопья соли, а потом в другую, со сливочной рикоттой, смешанной с цедрой лимона. Сочетание было неожиданным и совершенным: рыхлость чёрного хлеба, травянистость масла и нежная свежесть сыра.

— Теперь вино, — Ренато достал из холодильника высокую бутылку без этикетки. — Это от моего друга-винодела с холмов Монтальчино и только для моментов, которые не должны быть забыты, — Ренато налил ей в бокал. Вино было густым, как цвет самой тёмной ночи.

— «Брунелло»? — уточнила Полина, зная, что это король тосканских вин.

— Его душа, — поправил Ренато. — Без ярлыков, как и у нас сегодня, — он тут же налил и себе, потом вернулся к плите. Полина следала небольшой глоток. Аромат ударил в нос — спелая вишня, кожица чернослива, табак, сухие фиалки. Вкус был мощным, бархатистым, с тёплой горчинкой в долгом послевкусии. Это было вино, в котором тонули тревоги и проступала суть.