Книга Рассказы 14. Потёмки, страница 35 – Владимир Чернявский, Олег Савощик, Алекс Тойгер, и др.

Она улыбается и подходит ближе. Ступает осторожно, будто боится, что калека-монстр вдруг схватит ее и утащит в темное логово под кроватью. Я ждал этого, опасался этого, но она начинает говорить. Несет какую-то чушь о том, что мы могли бы попробовать снова, и все в прошлом, и бла-бла-бла…

– Стерва, ты воткнула в меня ножницы.

Она делает вид, что тупая, или правда воспринимает это за шутку? Извиняется. Просит забыть, просит…

Я перевожу взгляд на призраков за ее плечами. Они смотрят с интересом, ждут. Мужик, в один вечер потерявший все, и девочка, не имевшая ничего.

Я могу подозвать Катю ближе, взять ее руку в свои. Сказать что-нибудь ласковое, сказать, что все прощаю, и теперь у нас все будет хорошо. Но меня мутит от этих рож, от застывшего на них смирения. Если я скажу, что Катя хочет услышать, я стану таким же.

– Я просто поражаюсь, как можно быть такой тупой! На что ты рассчитывала, придя сюда? На свадьбу, кучу детишек и семейный минивэн? Ты маленькая, злобная, бесполезная сучка, как тебе в голову вообще могло прийти, что такая, как ты, может быть хоть кому-то нужна? Достань уже голову из жопы и оглянись: тебя никто! никогда! не любил…

Мои руки еще слишком слабы и медлительны, я не успеваю прикрыться, когда Катя вырывает подушку у меня из-под ног и накидывает мне на лицо, наваливается тощим тельцем. Я поворачиваю голову, и шея отдается болью, но дышать можно. Это не кино, милая, здесь не будет так легко.

Мои пальцы нащупывают Катины волосы, и я дергаю что есть мочи, она визжит, но подушку не отпускает. Продолжаю наматывать шевелюру на руку. Мне хватит сил задушить тебя и в таком состоянии, сучка, только бы нащупать горло.

Я пытаюсь приподняться на одном локте – по телу словно пускают электрический разряд, но подушка съезжает, и можно вдохнуть полной грудью. Вижу комнату через появившийся просвет.

И как мертвецы подходят к кровати.

Меня вдавливают в матрас, на подушку ложатся еще две пары рук, просвет пропадает, а вместе с ним и воздух. Вяло барахтаюсь, все меньше чувствуя тело. Во тьме расплываются разноцветные круги.

Вспоминаю длинноволосую девушку с поэтического вечера:

В последний миг, пока я еще здесь, верю.

Верю, что никуда не денусь.

Верю, что буду приходить ко всем этим нытикам и слюнтяям, не знающим, что им делать со своей жизнью. Без стука, как самый скверный гость. Буду присаживаться к ним на кровать. Шептать им в ухо.

И показывать путь в лабиринте.

Ночь. Улица. Фонарь. Лавка аптекаря. В желтом круге маячит вывеска с аляповатым продавцом снадобий. Остальное скрыто промозглым, густым туманом. Ветра нет, но холодно так, что зубы стучат. Повсюду лежат грязные, мокрые комья нерастаявшего снега. Зима выдалась теплой, а весна – холодной и мутной. На календаре уже месяц новый сезон, но кажется, что стоит глубокая осень. Серая морось сочится влагой. Не слышно ни голосов прохожих, ни скрипа пружинных экипажей. Криков пьяниц наконец, которых в любой другой день столько шатается вокруг. Всего девять вечера, а кажется, что полночь, так пусто. Большинство окон в домах темны – казалось, улица вымерла. Только какой-то размеренный стук преследует меня: может, это одноногий пружинщик, который заводит лампы? Когда меня мучает бессонница, я несколько раз за ночь слышу его тяжелые шаги: стук-шарк, стук-шарк. Не оставляет ощущение беды. В подобные вечера на улицы выходит зло.