Книга Рассказы 35. Главное – включи солнце, страница 46 – Артур Файзуллин, Мария Седых, Марина Крамская, и др.

Ссора их, разумеется, не могла миновать меня, поэтому мама, даже не взглянув в мою сторону, чуть ли не по слогам проговорила:

– Будь любезен узнать домашнее задание у одноклассников.

Я лишь кивнул. Они ушли, оставив меня с таблетками и мыслями о том, что мне привиделось вчера. Мог ли я бредить столь ощутимо, столь выпукло и объемно? Я и теперь в деталях видел молодого папу в старомодном кепи и ту женщину. Мог ли я выдумать ее? Пожалуй, мог. Но существовал один человек, который тоже видел или не видел ее.

Поэтому, стоило двери закрыться за родителями, я нацепил куртку и кроссовки и вышел на улицу. Спина мгновенно взопрела, а в горле наливались и пульсировали миндалины. Но я решительно направился к подъезду Шу, намереваясь звонить во все квартиры четвертого этажа, пока не найду ее. Она, конечно, могла быть в школе или в музыкалке, но и это бы меня не остановило. Я должен был ее отыскать.

На двери был кодовый замок со стертыми тройкой, пятеркой, семеркой и девяткой. Я нажал на них, но ничего не произошло. Попробовал снова и снова, асфальт подо мной держался неустойчиво. Я отошел и сел на скамейку, пережидая муторный шторм. Неожиданно из подъезда вышла маленькая сгорбленная женщина, и я узнал ее – это с ней папа ехал в троллейбусе! Может быть, я и бредил, но она, эта самая женщина, не взглянув на меня, будто я вовсе не существовал, прошла мимо.

Я хотел крикнуть ей, что отец едет вместе с мамой, и она, эта женщина, опоздала. И что ей не следует так смотреть на моего отца, никогда не стоит. Пусть у них с мамой не ладится, но ее это не должно касаться. Как будто нет других мужчин! И вообще, отец смотрит на нее с жалостью – она должна была заметить. Потому что у таких бесцветных женщин не может быть иначе – они всегда будут проигрывать ярким и смелым, как мама. Бессмысленно ждать иного…

Но, пока я все это проговорил внутри горящей головы, женщина уже ушла.

– Я же велела тебе лежать дома! – донесся сквозь шум в ушах звонкий голос.

Шу стояла в проеме, сложив руки на груди, в том же клетчатом платье.

И тогда я вдруг понял, почему они с той замшелой женщиной живут в одном подъезде.

Что-то изменилось в Тёмином взгляде за то мгновение, пока я стояла на крыльце.

Он ничего не сказал и ничего не спросил, мы просто поднялись вместе, четыре пролета ступенек, крашенных в кирпичный цвет блестящей краской, мимо пыльных подоконников с кактусами и банками для окурков, не держась за облезлые перила, – поднялись и зашли в бабушкину тесную квартиру. Жужжал желтоватый холодильник, в окно падал слабый белый луч. Я налила Тёме чай из фарфорового чайника в нарисованных ягодах.

Мы молчали, пока Тёма не сказал:

– Так значит, она – твоя мама?

Мне так хотелось коснуться хотя бы края ее платья, чтобы ощутить его теплую колючесть. Чтобы убедиться: я не сошел с ума, а Шу – существует на самом деле.

– Да, – через паузу признала она. – Но я не думала, что так получится. То есть… Дай объясню, не перебивай только, ладно? Просто я однажды проснулась, а она жива, понимаешь? На кухне картошку жарит. Но я-то точно знала, что ее уже нет.

У нее перехватило горло, и, чтобы занять паузу, она встала и подошла к рассохшейся оконной раме в водоэмульсионной краске.

– Выходит, что это? – собравшись, продолжила Шу. – Присмотрелась, календарь на стене – январь. Подумала: может, машину времени изобрели, а я и не заметила? Подошла к ней, что-то спросила, а она мимо смотрит. И говорит со мной, но не со мной – с той мной, которая в этот день на кухне сидела. «Шурочка, садись ужинать». Получается, это только воспоминание. А я в нем что-то вроде немого свидетеля.