Книга Рассказы 35. Главное – включи солнце, страница 45 – Артур Файзуллин, Мария Седых, Марина Крамская, и др.

«Это все температура», – убедил себя я.

Напрасно.

Что вело меня тогда: страх за него? чувство вины? (но, если бы он даже не полез в лужу за моими цветами, это бы все равно произошло?) корысть? Да, корысть определенно прослеживалась. Мне нужно было, чтобы он лежал в кровати, пил антибиотики и теплое молоко. Раз уж он был единственным, кого я смогла коснуться…

– Это мой папа.

Он мог и не говорить – у него были отцовские глаза. Но он сказал.

Откуда ему было знать, что мне и так все о нем известно.

Дома никого не было – зря папа опасался мамы, прячась в арке. Почему я решил, что он опасался? Ведь это только женщина смотрела на него, как на ангела, а он?.. Но мамы не было, и я выпил оставленные на тумбочке таблетки, согласно убористым инструкциям в записке.

Меня сморило, а когда я проснулся, снег перестал и на кухне уже звенела посудой мама. Я, пошатываясь и хватаясь за косяки, заглянул в родительскую комнату – чемодан снова стоял распотрошенным, на отрывном календаре красовалось второе февраля. Против воли я отправился на кухню.

– Температуру мерил? – строго спросила мама, не дав и рта раскрыть. – Горло полоскал? Ужинать будешь?

Она распустила волосы, или, точнее, не успела их собрать, а может, забыла. На ней была папина рубашка, рукава закатаны, под ней – майка на бретельках. И шорты. Мне вдруг подумалось, что та непритязательная женщина вряд ли так одевается дома, у нее наверняка есть байковый халат или застиранное платье.

– Мам, ты такая красивая, – вырвалось у меня.

Она не ответила. В замке заворочался ключ: вернулся папа, одетый в мокрое пальто. Морщинистый, раздобревший за годы жизни на маминой стряпне. Тот самый папа, который утром ушел на работу, и совсем не тот, которого я видел в троллейбусе с незнакомой женщиной.

Мама не взглянула на него. Он не поцеловал ее, как когда-то делал каждый вечер, проходя мимо. Эти картины стали столь привычны, что я и забыл, как мы жили раньше. Раньше чего? Неужели раньше этой проклятой незаметной женщины? Разумеется, я всех собак тогда был готов повесить на нее.

– Ужин на столе, – отрывисто выговорила мама и удалилась в спальню.

Я нагнала маму по дороге к подъезду. В сером плаще и сморщенных на щиколотках толстых колготках, она брела медленно, неохотно. Углы листов торчали из наспех связанной папки. Мы поравнялись, но мама шла, не поднимая головы. У подъезда помедлила. Снег прилизал ей волосы, затемнил плечи и спину, закапал папку в руках. Но мама все равно не спешила, только встала под козырек, с которого срывались капли и разбивались в лужах.

Она была красивая.

И Тёма ее увидел. Раз увидел молодого отца, то и ее тоже, хоть ничего и не сказал. Увидел то, что давно ушло безвозвратно и причиняло боль своей реалистичностью. Они были как настоящие – мама и ее «Сереженька». И теперь не я одна могла их видеть изо дня в день, прежних, влюбленных, как, наверное, мы с Тёмой.

Как скоро он поймет? И как я должна ему все объяснить?

Страшно хотелось поговорить с Шу, а я так и не спросил ее номер. Где и как искать ее теперь? Караулить у подъезда? Я вышел на балкон и взглянул вниз.

Она сидела на скамейке под фонарем и смотрела в мое окно. Лицо ее посуровело, она ткнула в меня пальцем, явно повелевая вернуться в кровать. Мне стало стыдно.

А утром мама натянула легкую куртку, сбрызнула завитки у скул лаком. Папа зачесывал волосы назад и выглядел раздраженным. Он явно повздорил с мамой и, как обычно, оказался крайним.