Книга Рассказы 35. Главное – включи солнце, страница 42 – Артур Файзуллин, Мария Седых, Марина Крамская, и др.

– Вот видишь, воду прошел, что насчет огня?

– Будет тебе огонь, Артём.

Понимала она? Я одно хочу знать: понимала она, что говорит?

Это я сейчас вопрошаю. А тогда заявил:

– И трубы найдем. Сколько я смогу выторговать у твоей мамы за это? По часу за каждое испытание сойдет?

Никогда ни до, ни после не было во мне такой дерзости, как в тот клонившийся к вечеру день. Я смотрел на Шу и отчетливо понимал, что мы здесь не случайно. И даже если сама она так не считала, кто в семнадцать лет не верит, что сможет сдвинуть земную ось?

– Ладно, мне пора, – неожиданно поднялась с лавки Шу. – Хорошо посидели.

– Но ведь еще не темно! – возмутился я.

Она хитро улыбнулась. Эта улыбка была из тех, за которую душу дьяволу отдают без колебаний.

– Завтра у меня музыкалка до трех, – Шу махнула рукой, – напротив парка.

И зашагала к ближайшему дому, исчезнув в четвертом подъезде.

Оказалось, мы жили по соседству. Тогда я подумал, что она, наверное, недавно переехала. А еще, что нужно побыстрее высушить ноги, или не миновать мне очередной ангины. Но я продолжил сидеть на скамейке до тех пор, пока ноги в джинсовом комбинезоне и белых кедах мелькали в окнах между лестничными пролетами и наконец остановились на четвертом этаже.

Я старалась идти медленно – медленнее, чем гнал меня страх. Ни разу не обернулась, хотя так, наверное, стало бы легче. Мне нужно было убедиться, что Тёма не исчез, что он провожает меня взглядом, что он и завтра будет здесь, в моем мире, теплыми руками протянет венок, посмотрит в глаза. Как же здорово, когда кто-то просто смотрит тебе в глаза.

Дома на кухне хлопотала мама, пахло жареной картошкой. За шкварчанием раздавалась тихая песенка: мама напевала лишь когда не сомневалась, что ее не слышат.

На пятиметровой кухне к столу под клетчатой скатертью были придвинуты два табурета – больше просто не помещалось. Я села на один из них. Мама не оглянулась. В рабочем коричневом платье, со связанными черной резинкой волосами, она стояла, понурив плечи, мешала дольки картошки с луком.

– Мам, – позвала я шепотом, но она не услышала.

Хлопнула дверь. Стукнули о пол каблуки. Расплылась по коридору широкая тень.

– Достала, – громко и отчетливо сказала бабушка. – Притащила дитё на мою шею, тут и так не развернуться. Уезжай! Недотепа, слышишь? Не нужна ты мне! И лук я ненавижу, а ты все жаришь, жаришь…

Мама ниже опустила плечи, сжимаясь. Я встала и обняла ее.

Но она не заметила.

Когда я вернулся домой, квартира привычно стояла на ушах. Папа в заношенном бордовом халате нервно курил на балконе; мама горстями бросала вещи в распахнутый чемодан.

– Всё, с меня хватит! – крикнула она. – Я больше так не могу!

Я остановился в дверях. Эта сцена в деталях повторялась уже далеко не в первый раз, но наблюдать ее было все так же противно, как впервые. Спроси меня тогда судья, с кем бы я предпочел остаться, я бы не раздумывая выбрал отца, молчаливо и с достоинством пережидавшего скандал на балконе. Тогда я не думал о нем как о трусе.

Тогда я не знал, какой он трус.

– А ты что? – накинулась мама на меня. – Руки вымыл? Марш на кухню, небось в школе одну сосиску съел, и все? А время уже почти ночь! Желудок испортишь! Сережа, ну скажи ему!

Ее просьба прозвучала так жалко, что она и сама это поняла. Мама все еще апеллировала к отцу по старой привычке и всякий раз осекалась, краснела и проклинала себя. Я это видел и надеялся, что один из них наконец-то найдет в себе смелость уйти из квартиры навсегда, прекратив мучения всех присутствующих. Если бы можно было уйти мне, я бы так и сделал.