Книга Рассказы 35. Главное – включи солнце, страница 41 – Артур Файзуллин, Мария Седых, Марина Крамская, и др.

Опершись на подоконник, Эддик по пояс высунулся на улицу. Идущие внизу существа никогда не казались ему такими маленькими, как сейчас. Ощущая, как неистово трепыхаются перья на лице и крыльях, Эддик смотрел на город, и ему чудилось, что он взлетел. Выше пятого этажа. Выше дьявольских шпилей Многофункционального центра. Выше облаков. Выше всех.

Шу подсела ко мне в троллейбусе. Я тогда, конечно, не знал, что она – Шу. Просто курносая девчонка в веснушках, с венком из бумажных цветов на затылке. Я, должно быть, так на нее вылупился из-за этих цветов в январе вместо шапки, что она заметила и тоже уставилась на меня в ответ. Пришлось отвести глаза. И тогда Шу, вытащив наушник, спросила:

– Ты что, меня видишь?

Какой странный способ познакомиться, подумал я.

– Артём, – протянул первым руку.

– Шу. – Ладонь у нее была узкая и невесомая, а на запястье болтался серебряный браслет с подвесками из подков и медведей.

– Ты что, из Кореи? – выпендрился я.

– Почему из Кореи?

– Ну а откуда тогда?

– Из Москвы.

– Из Москвы – и Шу?

Она звонко рассмеялась. Шу, Шу… Теперь ветер в грозу шепчет мне ее имя. Теперь дождь высекает его из луж, теперь оно следует за мной по свежему снегу.

Шу.

– Ты где выходишь, Артём?

– У Энергосбыта.

Троллейбус дернулся, словно икнул. Водитель заорал в окно, испортив чью-то хрупкую снежную безмятежность.

– Я тоже.

Он и впрямь меня увидел. По-настоящему, без дураков. Я подсела, как делала предыдущие «дцать» раз, ничего не изменилось. Тёма смотрел в окно на пролетающий мимо январь, барабанил по спинке впереди стоявшего кресла – обычный мальчишка с запоминающимися глазами. Я села, не снимая наушников, а он повернулся и уставился на меня, как на пожар. Завороженно.

– Ты что, меня видишь?

Он кивнул.

Господи, он ведь действительно кивнул.

Мы вышли вместе, спустились с крутых ступенек, я подал Шу руку, потому что – будем честны – она страшно мне понравилась. Даже не верилось, что я оказался здесь и сейчас, а мог бы пропустить тот троллейбус, и мы бы не встретились.

Тогда я так думал. Тогда я ничего еще о ней не знал.

Мы зашли в булочную, где я по материнскому заданию купил нарезной батон в целлофановом пакете, но до дома не донес: мы оторвали от него горбушки и, смеясь, давясь, сжевали и теплую мякоть, и твердую корку. Свернули в мой двор, с ногами залезли на спинку скамейки.

– Ты когда домой? – спросила Шу.

Это был удар под дых, о котором, как я тогда подумал, она не догадывалась.

– Нескоро, – увильнул я. – А ты?

– Повезло тебе с родаками. Меня, как стемнеет, сразу загоняют.

Что я должен был сказать? Что я вовсе не был счастлив возвращаться домой, когда вздумается, и вообще, предпочел бы сидеть с ней до ночи, а лучше до утра? Потому что переживать развод родителей в семнадцать больше стыдно, чем больно, хотя хватает и того, и другого. Но о таком не говорят на первом свидании.

А ведь это было оно.

– Может, если сказать, что ты в надежной компании, отпустят на подольше? – предположил я.

Шу рассмеялась:

– Твою надежность еще нужно проверить.

– Пожалуйста. Я готов.

Он спрыгнул со скамейки, куртка нараспашку, глаза – янтарь. Он был копия отца. Я чуть не ляпнула тогда, но налетел ветер, сорвал с головы венок, уронил его в лужу подтаявшего снега. Белые хрупкие цветы потемнели и рассыпались на грязные лепестки. Тёма выловил их, по щиколотку увязнув в слякоти, и протянул мне мокрый венок, добавив: