Книга К морю Хвалисскому, страница 92 – Оксана Токарева

Впереди пышной кавалькады на гнедом жеребце гарцевал Булан бей. Если и прежде хазарин одевался с показной роскошью, то сейчас он был разряжен так, что походил на одну из диковинных заморских птиц. Его парчовый халат стягивал обильно затканный золотом кушак с жемчужными кистями. Легкий шелковый плащ скрепляли бесценные застежки хорезмской работы. Про такие еще в песне сказывают: в каждой петельке вплетено по зверю лютому, в каждом крючочке – по змее лютой; проведешь по крючочкам – змеи шипят голосом змеиным, проведешь по петелькам – звери рыкают голосом звериным. Носки богато расшитых сапог щеголевато смотрели в зенит. Впрочем, Булан бея вся эта подавляющая пышность отнюдь не красила. Она только подчеркивала нездоровую худобу его высушенного злобой тела и выставляла напоказ хищную жестокость желтого лица и лживость улыбки.

Пока новгородцы в некотором недоумении прикидывали, что привело сюда этого нежданного, если не сказать нежеланного гостя, Булан бей молодцевато соскочил с коня и с невиданной учтивостью поклонился Вышате Сытеничу. В руках он держал какой-то продолговатый предмет, завернутый в алую камку.

– Приветствую тебя, достойный вождь славной дружины! – начал он, и Тороп с удивлением обнаружил, что его прежний хозяин, когда хочет, умеет не только шипеть и рычать, но и говорить по-человечески. – Да будут дни твои долги, а ночи спокойны.

– Спасибо на добром слове, достойный бей! – отозвался, ничем не выказав своего удивления, Вышата Сытенич. – Пускай и на тебя снизойдут те блага, которые ты нам пожелал. Скажи, какая нужда привела тебя сюда в столь жаркий час?

Вместо ответа Булан бей молча развернул камку, и новгородцы едва смогли сдержать восхищенный вздох. В руке у хазарина тускло блестела красавица сабля. Рядом помещались щедро украшенные серебряной сканью сафьяновые ножны. С первого взгляда было понятно, что этот клинок сработал один из знаменитых мастеров далекого Дамаска. Гибкие, как лоза, легкие, какдерево, дамасские клинки не были подвластны никакому тлену и не знали равных в бою. Говорили, что в целом мире нет стали прочнее, и что коли в равных по силе руках поставить против дамасской сабли, скажем, Дар Пламени или какой другой славный меч, еще вопрос, какое оружие превозможет.

Тороп, конечно, этим разговорам не очень-то верил: против меча сабля выглядела детской игрушкой. Однако, когда Булан бей подбросил в воздух камку и одним взмахом раскроил ее надвое, мерянин на всякий случай сжал в ладони утицу, материн оберег, ибо, по его разумению, такое было невозможно совершить, не прибегнув к помощи черного колдовства.

– Прими этот клинок, вождь, – наслаждаясь произведенным впечатлением, произнес Булан бей, – как знак благодарности за спасение сына моего друга.

У сидящего по правую руку от боярина Белена при этих словах разгорелись глаза. Получить дамасский клинок было его давнишней мечтой. Сколько раз, проходя мимо серебряного ряда, он с тоской любовался привезенным долгими караванными путями оружием тамошней или подобной ей закалки. Ему ли, сыну именитого отца, купаву добру молодцу не красоваться драгоценным боевым снаряжением, ему ли не похваляться нарядными ножнами. Да только вот беда! После того, как мошенники, промышлявшие игрой на торгу, обчистили боярского племянника едва не донага, стрый Вышата не давал ему ни единого дирхема. Сегодня вожделенный клинок, похоже, сам просился в руки. Однако стоило Белену потянуться за саблей, Вышата Сытенич смерил его таким взглядом, что боярский племянник шарахнулся в сторону, точно обжегшись.