Книга К морю Хвалисскому, страница 83 – Оксана Токарева

Прикосновение к священной Перуновой стали рождало в сердце гордость, щекотало ноздри предвкушением запаха вражьей крови, подсказывало устам слова клятвы. Только вот жизнь текла своим чередом и изменяла на свой лад любые клятвы и обещания.

Однажды вечером Тороп сидел на речном берегу и после ужина чистил песком большой котел, в котором новгородцы обычно готовили еду. Никогда не чуравшийся женской работы мерянин чем мог помогал Воавр, особенно теперь, когда корелинка была тяжела и растущее у нее во чреве дитя забирало так много сил.

Да и как тут было не помогать ему, холопу безродному, когда сама боярышня, если служанке особенно недужилось, как, например, сегодня, брала на себя ее обязанности и стряпала еду для отцовских людей. Впрочем, такие дни, даже если они бывали постными, казались для дружины чуть ли не праздником: уж на что хорошо готовили и Торопова мать, и Воавр, а все же далеко им было до разумной дочери Вышаты Сытенича. Дядька Нежиловец говорил, что это боярыня Ксения научила родимое чадо стряпать по обычаю ромейской земли, добавляя ароматные коренья и пахучие травы.

Хотя Мурава и чуралась греха тщеславия, похвала, щедро расточаемая отцовскими людьми, ее радовала, как радует любого умельца похвала делу его рук. От мерянина не укрылось, что паче других девушка слушает речи одного человека и чаще, чем на других, втихомолку поглядывает на него, чтобы проверить, так ли уж эти речи искренни. Только вот в другое время злополучный молодец для красавицы словно бы и не существовал. И почто своенравная девка так парня мучает, все равно же видно – по душе он ей!

Время близилось к закату. Ярое солнце, облаченное в пышный венок золотых, розовых и фиолетовых облаков, похожих на гроздья душистой сирени, неспешно и величаво сходило за горизонт, упираясь в землю длинными ногами косых лучей. Заходящее светило окрашивало реку цветами ромейского императорского пурпура и бесценного северного янтаря. Казалось, что где-то за горизонтом затонула торговая армада, и из разбитых бочек вытекает багряное заморское вино и золотой благовонный елей. В небе сражались призрачные воинства и вскипали пенной кровью обломки запредельных городов.

Ласковый легкий ветерок, приносивший из степи запах меда и полыни, весело забавлялся, забираясь за шиворот недавно сполоснутой в реке Тороповой рубахи. Приятно щекоча и принося прохладу, он отлеплял мокрую льняную тканину от спины и надувал ее пузырем, вероятно, воображая, что это парус.

С откоса доносилисьголоса новгородцев. Люди Вышаты Сытенича жаловались на жару и, как об особой Божьей милости, мечтали о благодатном дожде.

– А помните, какой дождь лил, – вспомнил Путша, – когда молодой князь Святослав уезжал из Нов города на Великое княжение. Люди еще тогда говорили, что это добрый знак.

– Ничего себе добрый? – хмыкнул Твердята. – Да я тогда, если хочешь знать, до самых костей вымок. Неделю потом пришлось в бане париться, хворь выгонять.

– Уж ты вымок, – отозвался дядька Нежиловец. – Ты тогда как между двумя струйками встал, так весь дождь и простоял, не замочившись, я сам видел. А кабы в погреб реже бегал меды хозяйские пробовать, никакой хвори выгонять бы не пришлось!

– В такую жару я бы тоже не отказался испить из погреба чего-нибудь холодненького, – услышал Тороп еще один голос.