Онлайн книга «К морю Хвалисскому»
|
Тем временем лагерь пришел в движение. Заржали кони, залаяли, радостно крутя хвостами, собаки, забегали слуги. На дороге заклубилась пыль, и к воротам лагеря подъехал всадник на тонконогом, долгогривом коне. Великолепный жеребец мышастой масти плясал и играл под седлом, кося по сторонам бархатным глазом. Бросив на него один взгляд, Тороп мигом вспомнил дивное блюдо – красу серебряного ряда. Неужто все-таки свершилось чудо, и чья-то воля вдохнула в быстроногого брата степного ветра жизнь. У какого другого коня могла быть такая гладкая серебристая шерсть, такая тонкая и умная морда с жадно раздувающимися ноздрями, такие небольшие, чуткие уши, такие статные, сильные ноги. Любуясь такими лошадьми, степные бахши складывали песни о тулпарах – крылатых конях, одолевающих за один скок дневной переход, способных перенести храброго батура не только с земли на небеса, но и в недосягаемые пределы тридевятого царства, находящегося уже за границами яви. Однако, глянув на седока, вернее, седоков, ибо их было двое, мерянин понял, что баснь о крылатом коне, вынесшем хозяина из холодных объятий небытия, на этот раз не сбылась, ибо ни тот, ни другой всадник не смогли бы нынче натянуть тугой лук. Одному еще только предстояло войти в пору юности с ее кипучей кровью, чтобы только затем обрести силу зрелого мужества. У другого обе эти поры остались далеко позади. И хотя его рука все еще твердо сжимала поводья, а знаки почтения, которые ему оказывали не только слуги, но и белые хазары, говорили о знатности и богатстве, его длинная пушистая борода и вьющиеся волосы, спускающиеся из-под собольей шапки, сплошь засыпал снег, от которого и хотел бы избавиться, да нельзя. Учуяв запах свежей крови и боли, увидев растянутое на повозке окровавленное человеческое тело, горячий молодой жеребец прижал к голове уши и с испуганным храпом взвился на дыбы, а мальчуган, взахлеб рассказывавший, как он самостоятельно правил конем, зашелся пронзительным криком. – Кажется, я просил тебя, Булан, – холодно и сухо заметил старец, осадив коня и пытаясь успокоить сына, – не прибегать к крайним мерам, хотя бы до тех пор, пока мы не покинули Булгар. Думаешь, будетмного пользы, если наш «гость» испустит дух или потеряет рассудок от боли? Руки Булан бея затряслись от едва сдерживаемого бешенства, зрачки сузились, как у гадюки перед броском. – Я лучше убью этого мерзавца, – прорычал он, гневно сглатывая слюну, – чем позволю ему еще раз бежать! Не быть мне потомком великого Булана, если допущу, чтобы его секрет узнали ромеи или руссы! – Не тебе это решать! – отозвался старец. Он говорил очень тихо, но в его голосе звенела сталь. Булан бей не посмел ничего возразить. Упиваясь своей досадой и пестуя все мыслимые и немыслимые обиды, он выхватил ножи и, почти не глядя, запустил их в повозку, так, что она вся заходила ходуном, а несчастный юноша, который уже давно находился в забытьи, упал лицом вниз, бессильно раскинув руки с болтающимися на них обрывками веревок. Лагерь понемногу затихал. Знатный хазарин и его маленький сын удалились в свой шатер. Зрители постепенно разошлись. Двое стражников, окатив пленника водой, чтоб в самом деле не помер, подхватили его за руки за ноги и куда-то унесли. Булан бей стер кровь со своих рук и тоже направился к своему шатру, изливая остатки раздражения на подвернувшихся в недобрый час под руку нерасторопных слуг. Тороп весь превратился в зрение и слух. Нож, как живая рыба, трепетал за пазухой. И когда услужливые холопы, оставив Булан бея, помчались выполнять его поручения, мерянин понял, что пора – другого шанса может не представиться. Рука сама нащупала рукоять ножа, тело само согнулось смертоносной пружиной и ноги сами оттолкнулись от земли… |