Книга К морю Хвалисскому, страница 76 – Оксана Токарева

К тому же, какой житель степи сочтет себя одетым, облачившись в одну лишь перехваченную поясом рубаху и сандалии! Тороп успел заметить, что в Булгаре даже маленькие ребятишки и бабы носили штаны. Одни лишь ромеи по какому-то непонятному недомыслию считали эту часть одежды признаком варварства и надевали ее только, разве что, в самую лютую стужу. Интересно, какой ветер занес этого подданного басилевса на берега Итиля, какая недоля набросила на него рабские путы?

Очередной бросок вызвал восторженные крики зрителей: нож вонзился в повозку всего в пальце от головы молодого ромея, срезав прядь волос. На лбу юноши выступила испарина, однако он не зажмурил глаз.

– Отличное начало! – закричали из толпы.

– Давай еще!

– Отрежь неверному уши, раз не желает внимать голосу разума!

– Пригвозди руки!

Булан бей оскалил зубы в самодовольной усмешке и перехватил поудобнее рукоять ножа.

– Ну что, ромей! – окликнул он пленника. – Какой из этих советов тебе больше по душе? Или, может быть, ты все же напряжешь своюпамять и расскажешь то, о чем просят?

– Иди к воронам! – выругался юноша. – Неужели ты думаешь, что твои угрозы смогут заставить меня вспомнить то, что я никогда не знал?

– При умелом подходе, – рассмеялся Булан бей, – можно не только заставить человека рассказать, что он знает и не знает, но, если имеется такая надобность, разговорить и мертвеца.

– Так за чем же дело стало! – воскликнул пленник. – Убей меня, если тебе так нравится разговаривать с мертвецами! Может быть, услышишь слова благодарности за то, что избавил меня от необходимости терпеть твою непроходимую тупость и нюхать смрад твоей насквозь прогнившей души!

Самодовольная усмешка сбежала с лица Булан бея, изогнутые брови сошлись на переносье.

– Ты кого лаешь, собака? – возвысил голос хазарин, и притихшие слуги и поспешили отступить в страхе перед гневом свирепого господина.

Однако молодой ромей, вдоволь нынче наслушавшийся песен летающей смерти, уже не имел ни сил, ни желания бояться. В его глазах беспросветное отчаяние странно смешивалось с непреклонной решимостью идти до конца, а улыбка на потрескавшихся от солнечного жара губах выглядела оскорбительнее любых слов.

– Если я собака, – спокойно ответил юноша, – то лаю шелудивого, кривоногого верблюда, пресмыкающегося под седлом плешивой золотушной обезьяны, называемой каганом!

Это было уже слишком. Булан бей не сумел ответить ничем лучшим, чем грязная площадная брань. Отбросив в сторону ножи, бледный от ярости, он подлетел к повозке и дал волю своему гневу, жестоко избивая пленника. Тороп неоднократно имел возможность на собственной шкуре убедиться, что эта грязная работа, которую родовитые люди стараются поручить палачам и надсмотрщикам из числа вольноотпущенников или холопов, доставляет Булан бею удовольствие. Мерянину показалось, что рубцы на его спине вновь вздуваются и горят. Сколько раз Булан бей измывался над ним, избивая до полусмерти, а он, наполовину в беспамятстве, наполовину в бреду, ничего не видя заплывшими синяками глазами, все силился как-нибудь дотянуться до горла хазарина, чтобы рвать и кромсать зубами ненавистную плоть!

Булан бей был уже близок к тому, чтобы выполнить дерзкую просьбу пленника. Пригожее лицо юноши было разбито в кровь, тело бессильно обвисло на веревках,а хазарин, опьянев от запаха крови и сознания собственной власти и безнаказанности, продолжал наносить удар за другим.