Книга К морю Хвалисскому, страница 69 – Оксана Токарева

Оставив Мураву на попечении отца и дядьки Нежиловца, к новгородцам подошел Лютобор. Немного послушав болтовню торговца, русс поинтересовался, очем идет торг.

– Да вот, хочу цену сбавить, – пожаловался Талец, – а он заладил, что у других гостей хорезмская зернь в два раза дороже стоит.

– Правильно он говорит, – подтвердил Лютобор. – Так то ведь хорезмская! А эта утица никуда дальше Булгара и не плавала. Да и не зернь это вовсе. Погляди, – он взял привеску из рук удивленного Тальца. – Настоящая хорезмская зернь похожа на стерляжью икру или хорошо обмолоченное зерно, сказывают, на работы настоящих мастеров даже птицы, бывает, слетаются, пытаются клевать. А эти зерна будто кто-то хорошо придавил. Да еще по краю полоса идет – след от формы. Сразу видно, отливали по глиняному или восковому образцу.

Торговец, увлекшийся собственным рассказом о том, как в одиночку отбивался от десятка разбойников-огузов, не сразу заметил, что от него отваживают покупателя. Когда же он ненадолго заглянул из огузских степей обратно на торжище, то пришел в неописуемую ярость. Набрав в легкие побольше воздуха, он собрался было по всем правилам базарной науки откостерить умника, посмевшего усомниться в его честности, но, посмотрев на Лютобора, вдруг осекся на полуслове.

Его раскрасневшееся в пылу вдохновенного повествования лицо внезапно побледнело. Испуг неузнаваемо изменил и обезобразил его и без того не очень-то привлекательные черты. Толстое брюхо и бесчисленные подбородки затряслись мелко и часто, словно все двенадцать трясовиц разом нагрянули к нему в гости. Неожиданно гибко согнув в льстивом поклоне спину, купец подобострастно залепетал:

– О, мой добрый господин, возможно ли это? Какая честь для меня видеть тебя в добром здравии в великом граде Булгаре. Надеюсь, ты не забыл тех скромных услуг, что я имел честь оказать твоей милости, а также Великому князю, да будут дни его долги, да прольется дождь ему под ноги, да осветит солнце его путь и путь моего благодетеля!

Было похоже, что торговец забыл не только о созданных его воображением огузских разбойниках, но и о сегодняшних покупателях, и даже, страшно сказать, о собственном товаре.

Незадолго до того к Тальцу присоединился боярин, сопровождаемый Муравой, корелинкой и несколькими людьми из дружины. Все они немало удивились необычной перемене, произошедшей с купцом, а тот, не видя никого, кроме русса, продолжал свои сладкие речи:

– Как поживает многомудрая княгиня? Смею ли я надеяться, что и светлейший владыка, и его высокородная матушка пребывают в добром здравии? Что же до меня, то я не устаю в своих скромных молитвах упоминать имя того, – купец красноречиво посмотрел на Лютобора, – кто избавил меня от стольких зол и отвратил от моей скорбной главы столько бед!..

Булгарин, кажется, собирался до вечера упражняться в красноречии, но Лютобор довольно-таки холодно прервал его:

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, добрый человек, – сказал он, безо всякого выражения глядя на торговца. – Ты, верно, обознался. Я не припоминаю, чтобы мы когда-либо прежде встречались…

Если бы на торговца внезапно упал столетний дуб, он, верно, был бы меньше поражен и раздавлен. Поперхнувшись очередным словесным изыском, булгарин открыл рот, да так и не смог его закрыть.