Книга К морю Хвалисскому, страница 67 – Оксана Токарева

Когда же вечером Белен начал говорить во всеуслышание, что, дескать, стрый Вышата совсем из ума выжил, скольким именитым мужам отказал, чтобы просватать дочь за татя лесного, Мурава покинула свой чердачок и провела остаток вечера на берегу с мужами. Да еще после ужина попросила дядьку Нежиловца уступитьсвое место Лютобору, дескать, захотела послушать рассказы о дальних странах да походах вдоль и поперек виноцветного моря. Белену ли решила досадить, батюшку ли послушанием порадовать. А может, отыскала-таки какую мудрость в святой Книге: Христос, чай, завещал своим последователям терпеть и прощать!

***

Когда Тороп приблизился к новгородцам, Воавр уговаривала Мураву купить массивный серебряный венец франкской работы.

– На что он мне! – отшучивалась та. – Он же тяжелее батюшкиной кольчуги.

Пожилой торговец-франк посмотрел на девушку с отеческой укоризной, а затем поднял в воздух указательный палец и сладким голосом бахаря, приглашающего совершить с ним увлекательное путешествие к молочным рекам с кисельными берегами, произнес:

– Знаю, красавица, что тебе по вкусу придется!

Он нырнул в недра своего шатра и извлек оттуда нечто настолько легкое и изящное, что казалось выкованным из лунного света древними альвами, которых урманские басни называли первейшими мастерами по злату и серебру. Драгоценный венец ромейской работы был щедро усыпан жемчугом и украшен перегородчатыми эмалями, изображающими диковинные растения и невиданных птиц. Такие же птицы смотрели с подвесок-колтов, спускающихся с венца на длинных жемчужных нитях.

– Ух, ты! Красотища-то, какая! – восхищенно воскликнул Путша. – Глядите-ка! Птицы райские!

Лютобор покачал золотоволосой головой:

– Похожий убор я видел в Царьграде только у императрицы Феофано.

– Ромейские мастера, чай, не только для басилевса работают, – хитро подмигнул ему торговец.

– Ты видел императрицу Феофано? – просиял Путша.

Тороп уже заметил, что молодой гридень просто обожал разговоры про все необычное, будь то рассказы о райских кущах, или повествования о властителях земных.

– А правду бают, что краше нее нет никого во всем белом свете?

– Про Феофано много что говорят, – усмехнулся Лютобор. – Да только речи те не всегда от чистого сердца ведутся. Да и в отношении красоты, я бы, пожалуй, поспорил. Феофано, конечно, хороша, но против вашей боярышни она как серая уточка против белой лебеди.

– Нашел, Путша, у кого спрашивать! – хохотнул Твердята. – Ты бы еще у Тальца спросил. Он бы точно сказал, что во всем мире нет женщины краше его рыжейкорелинки.

Торговец, меж тем, с поклоном протянул Мураве венец:

– Не откажись примерить, красавица. Позволь хоть взглянуть, стоила ли эта вещь того, чтобы ее из-за моря везти.

Даждьбог весть, как там выглядела в своем уборе ромейская царица, тезка Муравы. Но когда райские птицы закружились над высоким челом новгородской боярышни, когда серебряные колты упали на ее высокую грудь, а жемчужные нити, оттененные вороным блеском долгой косы, обрамили прекрасный лик, даже купец, видевший на своем веку немало диковинного, не сумел сдержать восторженный вздох. Да и сама девица, не особо охочая до всяких там побрякушек, поглядев на себя в серебряное зеркало, аж зарделась от удовольствия.

– Ой, матушка, Царица Небесная! – всплеснула руками Воавр. – С тебя, госпожа, нынче только икону писать да Храм Божий украшать!