Книга Соколиные перья и зеркало Кощеевны, страница 122 – Оксана Токарева

— Даже не думай о плохом! — предостерег Еву Лева. — Ксюша — девушка зубастая, в любом из миров сумеет за себя постоять!

— Но этот всадник! — всхлипнула Ева, с трудом размыкая выстукивающие частую дробь, сведенные судорогой зубы. — Что если он ее все-таки настигнет? К тому же Карина во сне сказала, что, пока при мне перо, ее слуги не смогут причинить мне серьезного вреда.

— Только в плен возьмут да к Карине приведут, если до этого в Навь не загонят! — строго глянул на ее Лева.

Ева хотела что-то сказать, но обнаружила, что не может вздохнуть. Грудь сдавило обручем, горло сжалось, из глаз брызнули слезы, в ушах появился звон.

— Конечно, и оттуда, и оттуда можно выбраться, — словно сквозь вату прозвучал голос Левы. — Но это дополнительная трата времени, которого у Филиппа не так уж много.

— Да ты и сама понимаешь, что, оказавшись во власти Карины, вряд ли сможешь своему соколу помочь, — добавила Маша, с помощью массажа помогая Еве ослабить мышечный тонус и выровнять дыхание.

— А как же Ксюша? — кое-как продышавшись, спросила Ева.

— Ее предки веками бороли Навь, — с серьезным видом пояснил Лева. — Она, насколько я знаю, тоже в дозоры с родителями выходила. Должна справиться.

— Не переживай! Ксюша нас обязательно нагонит! — протягивая Еве фляжку с ягодным взваром, пообещала Маша. — Если не возле Одолень-ключа, то в логове своей прабабки.

Конечно, уверения спутников Еву немного приободрили, а ягодный напиток помог протолкнуть внутрь комок, который рассыпался мелкими льдинками, оставляя в горле ощущение охлажденного фруктового смузи. Однако тревога за Ксюшу и переживания о судьбе Филиппа гнали сон куда-то прочь. Понимая, что с вечера не заснет, Ева упросила Машу уступить ей первую вахту. И дажекогда ее в полночь сменил Лева, долго ворочалась, пытаясь найти в спальном мешке удобную позу и чувствуя в рассчитанной изначально на двоих палатке ощутимую пустоту без соседства привычного мягкого, хотя в человеческом обличии не мохнатого, бока.

Когда же ее все-таки сморил сон, она сначала увидела ракитовый куст, под которым, уютно свернувшись в калачик и прикрыв нос пушистым хвостом, чутким звериным сном спала молодая волчица. Ее острые уши чуть подрагивали, улавливая любой шорох, на холке болтались волокна синего канекалона, вплетенные в мех знаменитые дреды.

В следующий миг лес сменился знакомым подземельем, вернее, мрачноватыми покоями с тяжелыми сводами и колоннами, украшенными переплетающимися ветвями терновника. Впрочем, на массивном дубовом столе, накрытом явно не для одного человека, место терна и дички занимали наливные, созревшие на ветке, а не в витрине супермаркета, персики, виноград, абрикосы и сливы. По центру красовалось огромное блюдо жаркого с овощами, с которым соседствовали изысканные салаты, копчености, сыры, морепродукты, соки и морсы в запотевших пузатых графинах, откупоренные бутылки с дорогим вином.

Облаченный все в ту же майку с дохлым соколом и черные джинсы Филипп, глотая голодную слюну и стараясь даже не вдыхать источаемые изысканными яствами ароматы, сидел над пустой тарелкой. На руках и лице виднелись подживающие следы от побоев, кожа на запястьях запеклась кровавой коркой, стертая кандалами. Напряженная спина, на которой вряд ли полностью зажили рубцы от плетей, не касалась спинки стула.