Книга Царевна-лягушка для герпетолога, страница 30 – Оксана Токарева

Жар-птица, роль которой доверили мне, клевала не золотые яблоки, а пшеницу с царской нивы, чудесным образом поспевшей после проведения обряда вождения колоска.

«Пошел колос на ниву», — старательно выводили мы на напев Владимирской области, выстроившись в две линии и крепко сцепив руки. По этому живому настилу, поддерживаемая рослой Валентайн и еще одной старшекурсницей, ступала Избранница. Пара, которую она проходила, вставала впереди других, как во время игры в «горелки». Процессия медленно плыла по сцене, как когда-то двигалась к полю, с которого Избранница, на всем пути ни разу не коснувшись земли, срывала горсть поспевающих колосьев.

В народной традиции роль Избранницы обычно исполняли девочки лет семи-двенадцати. Мы тоже сначала думали позвать для этого номера кого-то из младших сестер или даже моих учениц. Но потом, порепетировав,решили, что вес миниатюрной Леры Гудковой наши крепкие рученьки выдержат. Тем более, шли-то мы не от деревни до поля, а всего лишь от задника до авансцены.

Вот только, когда Избранница, неслышно и мягко ступая босыми стопами по нашим сцепленным рукам, в первый раз дошла до меня, я увидела не владимирский сарафан и русую косу Леры, а необработанный подол знакомой рубахи-исцельницы и копну рыжих волос. У меня перехватило дыхание, и я чуть не разжала руки, хотя веса Избранницы даже не почувствовала. Василиса? Возможно ли это? Как она здесь оказалась? И почему так спокойны остальные участницы нашего хора? Почти все они, кроме первокурсниц, знали Василису.

Когда я со своей напарницей ненадолго заняла место во главе шеренги, я увидела, как в амфитеатре заволновались звуковики, а сотрудники зала, путаясь в пузырящихся занавесках, спешно бросились к открытым по случаю тепла окнам. На улице началась гроза: в громоотводы Нового Арбата вовсю лупили молнии, наше пение едва не заглушали раскаты грома, подоконники заливал сильнейший ливень.

После вождения колоска мне пришлось спешно убегать за кулисы, чтобы успеть переодеться к выходу жар-птицы, и я потеряла Василису из виду. Отплясав номер, отбив комбинации дробей, выполнив все елочки, припадания, ковырялочки, я снова сменила пышную кумачовую юбку и убор с лентами и перьями на родной рязанский подлинник и поспешила на сцену. Следующие песни из блока, посвященного разлуке Ивана-царевича с родительским домом, входили в мою госпрограмму. Хотя в отличие от академистов мы не стояли перед хором, я не могла пустить дело на самотек.

— Молодец, Машка! — похвалил меня за сценой Левушка, вручая свирель для Белгородской программы. — Классно у тебя спели. А многоголосие в протяжной вывели, я даже прослезился. Ты точно не хотела бы на симфоническое дирижирование пойти? Тебя бы к нашим охламонам, ты бы их всех построила!

При этом даже во время нашего наигрыша он то и дело посматривал в сторону сопрано, среди которых по-прежнему босая и в рубахе-исцельнице стояла Василиса. Взгляд ее блуждал, то ли утонув в струях дождя за окнами, то ли отыскивая кого-то в зале. Да и лицо выглядело отрешенным, нездешним. Партии она при этом вытягивала едва ли не лучше других. Да и в хороводах и плясках повторяла все движения,словно учила их целый год. Лера и другие девушки, стоявшие рядом с ней, вели себя так, будто ничего из ряда вон выходящего не происходит. Будто Василиса никуда и не пропадала. А ливень за окном, казалось, решил утопить всю Москву. Хорошо, что папа в последний момент отказался от открытой веранды и заказал банкет в зале.