Книга Пыльные перья, страница 166 – Ольга Дехнель

Черт, черт, черт, черт.Сашин организм продолжает настойчиво говорить ей «нет». Непривычная к бегу, к бегу с вилами – вдвойне: правый бок у нее горит огнем, а перед глазами все прыгает. Саша влетает в комнату, где кричали. Среди перевернутых стульев, разбросанных книг – абсолютного хаоса – видит наконец ее.Девушка не кричит, старается стать как можно меньше, темные мокрые волосы облепляют ее, будто кокон. На секунду всего она кажется Саше знакомой. А после все темнеет. Два.

Девушка маленькая такая, а утопленник над ней огромный. Это от него в комнате пахнет не теплом дома, а тиной и размокшей падалью. Это он заливает девушку ледяной и наверняка стухшей водой. Ее, пол, книги на полу – с утопленников вода всегда льется, никогда не заканчивается. И Саша стоит в этой воде, в этой гнили, чувствует, как вода заливает ей белые кроссовки. Как вонь пролезает в нос, и хочется содрать ее с лица вместе с кожей, вытащить, выпустить. Утопленник делает шаг. Три.

Время резиновое, а потом его будто совсем нет. Саша видит только голый затылок, волосы на нем давно вылезли, утекли вместе с водой. Кожа серо-синяя, рыхлая. Если он сейчас сделает еще хоть один шаг…

– Стой!

Саша не ждет, что он послушается, хотя бы замедлится, но на секунду он застывает все равно. Саше дышать нечем, внутри все жжется, сдавливает.

Это раз, это два, и это три. Древком от вил она лупит без разбора – колоть боится, а крови нет, кровь у него – одна вода, льется во все стороны, Саша чувствует, что потом ее и девушку тоже можно будет выжимать. От вони начинают слезиться глаза, на языке прочно селится тинный привкус, Саша сжимает зубы крепче, но от гнили не отгородиться.

Живой человек бы свалился. Неважно, сильная ты или слабая, яростный удар мало кого оставит равнодушным. А утопленник стоит – рыхлый террикон гнили, – стоит и не думает даже шевелиться. Будто прорвавшийся мертвой водой нарыв посреди комнаты. Он начинает поворачиваться медленно-медленно, в нем нет прыти ни живого, ни упыря. Но если он повернется… Саше становится не по себе, она решительно не хочет смотреть ему в лицо.

Внутри у Саши будто установлена, надежно зафиксирована пружина.

– Ну нет уж. Сдохни, сдохни, сдохни, сдохни! – Она колотит его до тех пор, пока не устанут, не заноют руки. Уже устали. Уже заныли. Собственный голос она едва узнает, хриплый и сорванный, она не помнит, что кричала до этого, но кто-то же кричал, кто-то кричал, помимо девчонки. Утопленнику ее призывы сдохнуть безразличны. Он уже успел это сделать, и сдохнуть по-настоящему можно только один раз.

Саша сама не умеет, так и не научилась, но помнит, что ей пытались показывать. Она от знаний все увиливала. Утопленник свое тело несет тяжело и грузно, и хочет она того или нет, но вот оно – его лицо. Мокрое, с будто вываренными глазами, зрачки похожи на лежалую вату, ресницы давно вылезли, губы синие, куда ни посмотри – гниль, гниль, гниль.

Саша перехватывает вилы крепче, что еще между ними есть. Одни вилы, расстояние в полтора метра в лучшем случае, секунд тридцать ее времени. Его-то время давно вышло, и, значит, ему можно абсолютно все. А больше ничего между ними нет, ничего не осталось.

В коридоре шум, отборный мат Мятежного, а это значит, они здесь, а это значит… Ничего это не значит. Саша бросается вперед, выставив вилы перед собой, утопленник, видимо, тоже решает сделать выбор в пользу более настойчивой жертвы. Бесы говорят: чем они живее, тем больше бегают, тем вкуснее.