Книга Ледяная ночь. 31 история для жутких вечеров, страница 59 – Саша Гран, Анна Щучкина, Евгения Липницкая, и др.

Девчонка появляется как ураган, ее волосы коротко острижены, и потом Герда узнает, что она сама их так стрижет, собственным кинжалом – р-раз, и больше нет, а кинжал у нее очень острый. У девчонки глаза, как самая темная ночь, и родинка на скуле, точно вишня. Девчонка смуглая и дерзкая, и когда она открывает рот, Герде приходится сделать вид, что она не знает половину слов, которые из него вылетают. Хорошие девочки не знают плохие слова.

И девчонка восклицает: «Пошли все прочь! Она – моя! И я буду делать с ней, что пожелаю».

Герда думает, что девчонка, наверное, не слишком хорошая девочка. И делиться ее не научили. Она говорит о Герде: «Она моя», – будто Герда вещь. Или мебель. Или роза. Будто ей это позволено. Что-то, о чем самой Герде стыдно даже подумать.

Очень скоро Герда узнает, что, может быть, у девчонки наглости и безбашенности хватит на двоих, но зато у нее нет многих вещей. Если об этом задуматься. У нее нет кротости и мягкости, она совсем не умеет улыбаться, лишь рычит и скалится. У нее нет друзей, с ней никто не играет, разбойники только пьют, грабят и дерутся. У нее нет даже отца: ее матушка говорит, что никто не заслужил здесь права называть себя ее отцом. У нее, можно сказать, нет матери: Атаманша слишком занята делами своих разбойников. И Герда вспоминает милого, доброго Принца. И как он никогда не будет только Принцессы, как Принцесса никогда не будет только его, потому что правитель в первую очередь принадлежит своим подданным. У девчонки нет красивой одежды: все, к чему она прикасается, очень быстро обращается в пыль. У девчонки нет ни минуты покоя: ее глаза бегают, а руки дрожат, и иногда разбойники дают ей какой-то отвар, чтобы она уснула, но во сне девчонка тоже беспокойна, она бормочет и хватает Герду за руки, а себя иногда за сердце, словно хочет его вытащить, но не находит дверцы.

Когда девчонка приводит Герду в свои «покои», как она называет огромную залу, заваленную всякой малопонятной Герде ерундой, там тепло настолько, что жарко. И есть все на свете. Вот только нет ощущения дома. И будто нет смысла. А все ее питомцы – привязаны и дрожат, стоит ей подойти к ним. Кто-то нашептал Герде, что у девчонки нет сердца, но Герда слышит его постоянный, настойчивый, какой-то злой стук. Словно внутри колотится неповоротливый кусок железа, может быть, поэтому девчонка такая… Такая. Какая есть. И другой едва ли станет. С железным-то сердцем.

Самое грустное, как кажется Герде, – у девчонки нет даже имени.

Все называют ее Маленькая разбойница.

Маленькая разбойница так и сказала Герде: «Я буду Маленькой разбойницей и в тридцать, и в сорок, и даже если умру гнилой и древней старухой. Все равно останусь Маленькой разбойницей. Ну послушай, какое уродство, разве это не смешно?»

Герде не очень смешно, но она улыбается, чтобы ей угодить. И это чувствуется, будто отдаешь маленький кусочек себя. Незаметно. Неловко. Понемножку.

А Маленькая разбойница продолжает, рассматривая Герду; они совсем не похожи, Герда знает. И Маленькая разбойница это знает. Герда только не знает, что Маленькая разбойница думает об этом, – та не говорит. Почти никогда ничего не говорит. Не отвечает на вопросы Герды. А потом разражается длинной речью, ее глаза при этом странно, матово как-то блестят и Герду будто не видят, и она долго не может успокоиться. И Герда пытается ей помочь, но та не узнает никого, пока не заснет своим неугомонным, бредовым сном.