Онлайн книга «Ледяная ночь. 31 история для жутких вечеров»
|
До родного подворья Авдотья добрела ни жива ни мертва. Стоило отойти от проклятой поляны, как все ночные страхи разом набросились на плечи. Да и стыдно было так, что не дай Бог. Докатилась! Шляется одна по темени, растрепанная, вся в крови, сама себе противна. Когда навстречу выскочил бледный, как снег, Игнат, Авдотья не выдержала, повалилась мужу в ноги, залилась горючими слезами и рассказала все как на духу. Игнат слушал молча, хмурил брови, но ругать Авдотью, вопреки ожиданиям, не стал. Поднял на ноги, обнял, повел в избу. Обхаживал, точно хворую. А после, когда она, чуть успокоившись и согревшись, провалилась в сонное забытье, до рассвета сидел рядом, погруженный в тяжкие думы. Утром, едва Авдотья разлепила веки, Игнат стал собираться: поверх свиты надел теплый кожух, нахлобучил на голову шапку, сунул за пояс топор. Она подскочила, схватила платок: «Я с тобой!» Муж возражать не стал. Вместе двинулись к проклятой поляне. Шли в молчании, да и что было говорить, когда все яснее ясного? Обманула ее Молчаниха, злыдня старая, теперь жует козью лопатку последним зубом да смеется. Или, того хуже, взаправду все было, и Авдотья навек погубила душу, связавшись с черным колдовством. Вспомнились грозные проповеди отца Георгия, красочные рассказы о мучениях грешников. Теперь и ей предстоит гореть в аду до скончания веков. Когда заснеженные ели расступились перед ними, открывая не страшную вовсе в пасмурном дневном свете поляну, Авдотья ахнула. Игнат тоже не сдержал удивленного возгласа. У подножия мшистых камней сидела невесть откуда взявшаяся отроковица: белолицая, темнокосая, черноглазая, губы – малина. Хлопала ресницами, поджимала босы ноги под тонкую рубаху. Игнат не раздумывая скинул кожух, бросился кутать девку, пока не окоченела. Авдотья же стояла столбом, не веря себе, охваченная одновременно счастьем и ужасом. Получилось! Не солгала старуха, вот дитя ее зимнее ненаглядное, во плоти! – Звать тебя как, доченька? – Авдотья все же нашла в себе силы приблизиться, коснулась осторожно смоляной косы. – Мареной, маменька. Сладко замерло сердце Авдотьи от этого слова. Игнат тоже так и лучился радостью, хлопотал вокруг негаданной дочери, ворковал голубем, сперва хотел бежать домой за обувкой, потом бросился рубить ветки на волокушу. А вот девчушка им будто вовсе не удивилась, глядела спокойно, без улыбки, заботу принимала как должное. Да и после, когда въезжала в посад на волокуше из еловых лап, держалась чинно, по сторонам не вертелась, народ, что так и высыпал на улицу поглазеть на лесного найденыша, в упор не замечала, сидела тихая, холодная. – Скромница она у нас, – с гордостью говорила Авдотья, и сама охотнее прочих верила сказанному. Новость о пришлой сиротке облетела Черноречье быстро, но всеобщее любопытство, не успев толком разгореться, поутихло, вытесненное другим известием: померла бабка Молчаниха. Нашла ее Устинья. Шла за какой-то надобностью, а наткнулась на окоченевшее тело, наполовину занесенное снегом. Авдотья, услышав эту весть, опечалилась, но на похороны не пошла. Да и разве ж то похороны? Ни панихиды, ни поминок, уложили покойницу в скудельню[96], и все. Авдотья помолилась о старухиной душе и вернулась к насущным делам. Новые радостные заботы поглотили ее с головой, и за этим счастьем не замечала Авдотья ничего вокруг: ни затянувшегося ненастья, ни крепчающих день ото дня морозов, ни голодного воя метелей по ночам. Что ей было до серых туч, сукном затянувших небо, когда Марена ясным солнышком освещала весь Авдотьин мир? Красавица, умница, рукодельница, никогда слова поперек не скажет. У других девок одни гулянки на уме, только и стреляют глазами по сторонам, чуть за порог – уже зубоскалят с парнями. А Марену на вечорки калачом не заманишь, ей милее дома, за прялкой или шитьем. Дотемна сидит, а лучину не зажигает – как только различает узор? А если выходит погулять, то сама по себе. |