Онлайн книга «Ледяная ночь. 31 история для жутких вечеров»
|
Авдотья склонилась к Молчанихе, ловя каждое слово. Время летело быстрой ласточкой, приближался день Спиридона Солнцеворота[95], а с ним подходил назначенный Молчанихой срок. До самого вечера Авдотья ходила будто хмельная, в голове шум, все из рук валится, только и думала, что о старухином научении. Лютый страх боролся в сердце с отчаянной надеждой, и чем сильнее сгущались сумерки, тем яростней становилась эта битва. Наконец Авдотья решилась. Тихонько, стараясь даже не вздохнуть лишний раз, чтобы не потревожить Игната, достала приготовленный узелок, вышла в глухую безлунную ночь. Из подклета вывела черную козочку, обвязала острые рожки пеньковой веревкой, повела к лесу. Молчаниха ждала на поляне, окруженной разлапистыми елями, у обломков древних, заросших лишайником камней, на которых угадывались еще грубо вытесанные личины. – Пришла-таки! Значит, и впрямь готова на все, – усмехнулась старуха. Авдотья кивнула. Язык от страха прилип к нёбу, в горле пересохло, и лишь упрямая надежда на чудо толкала ее вперед, не давала лишиться чувств. Вслед за старухой стянула она с головы платок и повойник, распустила косы, в которых начала уже пробиваться первая седина, почти незаметная среди пшеничных прядей, развязала пояс, последним рванула с шеи шнурок нательного креста. Молчаниха напевала себе под нос, кружила по поляне, раскинув руки, завывала ветром, рычала по-звериному, шипела змеей, вскрикивала ночной птицей. Вдруг остановилась, протянула Авдотье сжатый в горсти снежный комочек. – Давай, голубушка, лепи себе дитя, какое мечтается. – И затянула родильную песню. Знакомый напев казался в темноте леса до жути неправильным, неуместным. Авдотья приняла из старухиных рук снежок, замерла на миг. Какое мечтается? Да разве ж она знает? Вспомнила далекий страшный день, когда потеряла недоношенного младенчика и сама чуть не померла. Девочка то была. Сизый комочек окровавленной плоти. Сейчас бы уже совсем большая стала, матери помощница, отцу отрада… Снежный катыш рос, уплотнялся, Авдотья вытолкала его к центру поляны, под самые камни, принялась за следующий. Снежная баба выходила на славу. Глаза – припасенные загодя уголья из домашней печи, вместо волос – пакля, нос – шишка, руки – сухие ветки: на готовую фигуру Авдотья накинула Игнатову рубаху, повязала снежную башку узорчатым платком, отступила на шаг, оглядела дело рук своих. Ну и образина вышла! Подскочила Молчаниха, сунула в руку старый зазубренный серп, кивнула на козу, мол, давай, самое главное осталось. Авдотья ухватилась за рог, полоснула не глядя по мягкому горлу. Ее мутило, голова шла кругом. Старуха подставила под рану деревянный ковш, окунула Авдотьины пальцы в дымящуюся кровь, подтолкнула в спину: – Не мешкай, голуба, рот ей намалюй, и готово дело. Авдотья послушно провела рукой по снеговой роже, оставляя широкую алую улыбку. Как во сне наблюдала за Молчанихой, что снова принялась завывать, кропить кровью из ковша камни, землю вокруг, Авдотью, наконец вылила остатки на голову снежного истукана, замолчала, только дышала тяжко, с присвистом. – Можно мне домой? – Авдотья не удержалась, всхлипнула. – Как бы Игнат не хватился. – Топай, – отмахнулась Молчаниха. – И я пойду. Больше здесь делать нечего. Теперь только ждать и надеяться, что все вышло как надо. |