Книга Ледяная ночь. 31 история для жутких вечеров, страница 183 – Саша Гран, Анна Щучкина, Евгения Липницкая, и др.

Посад постепенно просыпался, оживали избы, тут и там вился дымок, хлопали ставни. До колодца было недалеко – вниз по улице, да за угол, – но Авдотья совсем запыхалась, прокладывая в пышном снегу первую тропку. «Ничего, зато обратно идти будет легче», – подбадривала она себя. И потом, радовалась Авдотья, нехоженый снег – верный знак, что никто из языкатых чернореченских кумушек ей у воды не встретится. Но скоро она поняла, что ошиблась. Досадливо поморщилась, увидав у дубового сруба сгорбленную фигуру, до самых глаз закутанную в линялый платок. Молчаниха. Авдотья перекрестила торопливо лоб, сложила пальцы за спиной в охранный знак, но обратно не повернула, хоть и хотелось. Подойдя, поклонилась, вежливо поприветствовала.

О старухе Молчанихе в Черноречье говорили разное, все больше шепотом. Дескать, глаз у нее дурной, слово крепко, а что на уме, один Бог ведает. Или черт, что казалось верней. В глаза Молчанихе, конечно, улыбались, но детишек новорожденных прятали и на свадьбы не звали, боялись сглаза. Впрочем, она и не напрашивалась ни к кому. Жила на отшибе, у самого кладбища, в темной, вросшей в землю курной избе, людей сторонилась, а вот в лесу могла пропадать седьмицами, особенно летом, когда собирала травы да коренья. Отец Георгий, завидя Молчаниху, плевал под ноги, грозил геенной огненной, а той хоть бы что, только зыркнет так, что мороз по коже.

Боялись люди Молчаниху, не любили. Но ежели у кого тяжкая хворь приключалась или другая нужда, шли к ней. Одни скрепя сердце, как Игнат, когда Авдотья чуть не истекла кровью, потеряв их первенца. Другие вприпрыжку бежали, поспешая избавиться от последствий блудного греха, как Устинья. Вон она, легка на помине, тащится с единственным ведром. Младшая девчушка – тощая, сопли до пупа, вся в засаленных обносках – семенила рядом с Устиньей, цеплялась за юбку. А старшая и сама скоро в подоле принесет, коли в мать пошла. Авдотья отвернулась, не трудясь скрыть неприязнь. Устинья – баба дурная и гулящая, а вот поди ж ты, семерых родила, и пятеро из них живы-здоровы, хоть растут как бурьян, без пригляда.

– Все кручинишься, голубушка? – проскрипела Молчаниха, сверля Авдотью не по-стариковски ясными льдистыми глазами.

Авдотья не ответила. Молча наполнила ведра, уложила на плечи коромысло. Торопилась уйти, чтоб не столкнуться с Устиньей, не глядеть на ее дочь.

– Есть средство от твоей печали, да только хватит ли тебе духу, не знаю. – Прилетевшие в спину негромкие слова заставили Авдотью оступиться, плеснула из ведер вода.

Она медленно повернулась, не веря себе. Шутит, что ли, Молчаниха? Разве не сама она сказала ей много лет назад, что никогда более не понесет Авдотья дитя, и помочь тут не в силах ни травы, ни колдовство, ни молитвы?

– Так что, голуба? – ощерила остатки зубов Молчаниха. – Ты, помнится, сказывала, мол, на все готова. Не раздумала ли?

Авдотья покосилась на подошедших к колодцу Устинью с дочкой. Едва дождалась, пока та, будто нарочно, неспешно поднимет журавль, перельет студеную воду из бадьи в кривобокое ведро, отойдет прочь.

– Не раздумала. – Голос звучал твердо, но глядела Авдотья с мольбой. – Научи, что делать, матушка, а уж я в долгу не останусь!

– Не нужны мне твои подачки, – махнула рукой старуха, – с собой не заберу, а тут съесть не успею. Поди ближе. Слушай да запоминай, второй раз повторять не стану. – Костлявые пальцы вцепились в рукав.