Книга Закат, страница 85 – Дэниел Краус, Джордж Эндрю Ромеро

«Архив сказок Гофман о новой эпохе» возвращал на несколько лет назад. Странная привычка Гофман не включать в стенограмму свои вопросы оказалась гениальным ходом, благодаря которому в записи не оставалось ничего, кроме чистого голоса исповедующегося. Когда Личико читал все эти истории, голоса вились вокруг него, будто духи, воспрянувшие из разграбленных могил. Он мог чувствовать их хватку на своих руках. Проживал вместе с ними маленькие успехи и маялся от скромных постапокалиптических желаний.

С определенного момента каждая запись стала как лопата земли, заполняющая историческую яму. Даже лачуги, защищенные от грызунов и собак рвами с горючей смолой – а ведь именно крысы и псины убедили многих уступить мир зомби, – начали гноиться как язвы по всей Америке, которая в остальном благоустраивалась с поразительной скоростью. Вместе с людьми исчезли хищническая промышленность, алчное развитие, бессердечные достижения, ненасытное производство мяса и безразличное загрязнение окружающей среды. Ничего, что было бы выше деревьев, больше не строили. Ничего, что передвигалось бы быстрее лошади, больше не появлялось на дорогах. Ни одной границы по отделению одного участка земли от другого больше не возводилось: никаких бордюров, трасс, ворот, заборов или стен. Дикий мир, угнетаемый уже больше половины тысячелетия, увидел возможность – и воспользовался ею на всю катушку.

Личико, как и все остальные, наблюдал этот триумф лишь отчасти.

Но и того, что он увидел, хватало – из глотки рвался возглас: «Боже, какое зрелище!..»

Растительность буйствовала, подобно вулканам, покрывая землю разноцветной лавой, преследуя Личико по стране, – более не пекущейся о своих щедрых угольных залежах, более не тревожащей покой недр. Травы дюжины разных оттенков зеленого – тут и папоротник, и сосна, и шалфей, и огурец, и водоросль, и можжевельник – простирались повсюду, поглощая газоны промышленных парков и поля для гольфа, прорастая в трещинах тротуаров и закоулках, густая шуршащая листва вздымалась то здесь, то там.

Ягодные кусты дали обильные всходы. Подсолнухи счастливо воздели головы к солнцу. Лозы винограда и плющ увили все, до чего дотянулись, – то есть практически все: светофоры, стены домов и коттеджей, дорожные знаки. Лилии, тюльпаны и нарциссы самых неожиданных оттенков превратили Америку в палитру безумного художника, напомнив Личику, что в детстве настоящие цветы казались ему гораздо красивее, чем те, что изображены на холсте. Мох разрастался, распространяясь подобно лесному пожару, – и, кстати, так же распространялись и настоящие лесные пожары, не щадящие ничего на своем пути. Личико повидал целые города – тот же Цинциннати, – стертые бесконтрольным пламенем с лица земли. То, что должно было сгореть, сгорело – то, что в изобилии выросло на пепелище, оказалось невероятно плодовитым.

На животных больше не охотились, не загоняли их в клетки и не откармливали на убой, превращая биологическими ухищрениями в беспомощную массу плоти. Они теперь бегали, прыгали и ползали по своему новому Эдему, наслаждаясь издревле знакомыми картинами природы. Порой Личико видел, как стаи волков протяженностью в километр спокойно, не оглядываясь, переходят дорогу. Как скопления пауков, похожие на ожившую кольчугу, ползут по тротуару – а за ними вьются змеи, да в таком количестве, что издалека их можно принять за причудливо разлившиеся воды.