Книга Закат, страница 58 – Дэниел Краус, Джордж Эндрю Ромеро

Гофман сменила туфли на самые высокие ботинки, какие только нашла, и они оказались куда стильнее всего ее прежнего гардероба. Красная кожа, массивные каблуки, шнуровка до колен. Гофман заострила рукоятку метлы, и ходила с этим оружием повсюду, даже брала с собой и в постель. Больше никакого сна на диване. Она переложила диванные подушки на стол и покрыла его ножки маслом, чтобы лапы грызунов соскальзывали. Каждый вечер насыпала муку по периметру комнаты, чтобы утром знать, топтался ли кто-нибудь по углам – неважно, зомби или нет.

Гофман потеряла всякий сон. Однажды ночью, оглядев залитую лунным светом спальню, она осознала абсурдность своих ритуалов на сон грядущий. Попыталась представить, какие способы защиты придумали другие люди. Представила себе металлические прутья в пластиковых корпусах, ежедневную заделку, тонкую проволоку. Уже засыпая, она вдруг распахнула глаза, ахнув. В воображении предстали клетки для хомяков, песчанок, шиншилл, морских свинок и да, крыс. Только теперь там запирались люди.

Снова библиотека. На этот раз по наитию, посреди ночи. Гофман села на табурет – теперь у нее вошло в привычку держать ноги в ботинках подальше от возможной внезапной атаки – и стала искать: у кого-то из сотрудников имелась целая коллекция вдохновляющих книг по саморазвитию – в том числе книга о том, как быть добрым. Гофман, пренебрегавшая этикетом, чуть было ее не выбросила. Но в книге была глава об эмпатии, и, найдя список самых чутких животных, она расплакалась. Ее охватили одиночество и тоска при осознании, во что превратился мир.

На первом месте – люди.

На втором – шимпанзе и орангутанги.

На третьем – крысы.

Еще было много непонятных слов о роли неокортекса, правой краевой извилины, височно-теменного узла. Но Гофман понимала и более важные вещи. Когда крыса попадала в ловушку, другие пытались ее освободить, оставляли ей кусочки еды. Если крысу освобождали, ее ласково тыкали носом. Самки проявляли больше сочувствия к самцам (что неудивительно), но все крысы демонстрировали просоциальное поведение, которое когда-то приписывалось исключительно приматам.

Гофман отложила книгу. Осознать все это про зомби-вирус ей было не под силу – слишком сурово, – и она не хотела запоминать точный порядок животных в списке. Гофман не думала, что сможет предугадать, каким станет грядущий ужас, но все равно каждое утро вставала со стола-кровати, перечитывала заметку о самоубийстве в архиве и гадала, как выглядела бы еще одна строчка. Просто еще одна строчка.

Гофман редко падала духом, но знала, почему ей так больно. У нее всегда было с животными нечто общее. Нет, она их не любила и никогда не хотела заводить дома. Но помнила, как во время школьных каникул вглядывалась с игровой площадки в лес, отделенный сетчатым забором, и понимала, что со спокойными и осторожными белками, кроликами и птицами у нее больше общего, чем с неистово визжащими и непредсказуемыми школьниками за спиной.

Учителя, школьные психологи и даже одноклассники, став постарше, любили говорить Этте Гофман, что ей не хватает эмпатии. Она никогда в это не верила. Она обладала эмпатией, такой же, как у животных – скрытой от шумного, цепкого, требовательного мира, – и переживала все по-своему. Гибель животных от рук нежити причиняла Гофман больше боли, чем человеческие жертвы, потому что лишь в одном она была уверена относительно нашествия зомби: животные в этом не виноваты.