Книга Последняя граница, страница 108 – Алистер Маклин

Дверца смотрового люка позади кабины открылась, и взволнованные Шандор с Казаком засыпали Графа и Рейнольдса вопросами и поздравлениями. Через пару минут Граф передал назад свою флягу с бренди, и Янчи, воспользовавшись внезапным затишьем в разговоре, задал вопрос:

– Что это за коробки они тащили?

– Та, что поменьше, – комплект монтера для прослушивания проводов, – объяснил Граф. – В каждом грузовике ДГБ есть такой комплект. По дороге сюда я остановился в трактире в Петоли, отдал его Шандору и велел ему следовать за нами в район «Сархазы», забраться на телефонный столб и прослушивать секретную линию между тюрьмой и Будапештом. Если бы комендант продолжал сомневаться и захотел бы получить подтверждение, то Шандор бы ответил: я велел ему говорить через носовой платок, как будто это простуженный Фурминт – я ведь уже сообщил коменданту, что мне нездоровится, – которому стало намного хуже.

– Боже правый! – Рейнольдс не смог скрыть своего восхищения. – Есть ли что-нибудь, о чем вы не подумали?

– Думаю, есть, но такого мало, – скромно признался Граф. – В любом случае эта предосторожность была излишней: комендант, как вы сами видели, ничего не заподозрил. Всерьез я боялся только того, что эти недоумки из ДГБ, которые были со мной, вдруг назовут меня при коменданте майором Ховартом, а не капитаном Жольтом, как я научил их меня называть по причинам, как я сказал, которые Фурминт лично объяснит им, если кто-нибудь из них проговорится… В другой коробке – ваша обычная одежда, которую Шандор тоже привез из Петоли на «опеле». Я сейчас сделаю остановку, вы сможете заскочить в кузов и переодеться… Шандор, где ты оставил «опель»?

– Там, в лесу. Чтоб никто не видел.

– Ну и ладно. – Граф махнул рукой, как бы закрывая вопрос. – Все равно не наш был. Ну что ж, господа, охота началась или начнется с минуты на минуту, и охотники на нас – люди мстительные. Все пути отхода через западную границу, от магистралей до велосипедных дорожек, будут перекрыты как никогда раньше: при всем моем уважении к вам, мистер Рейнольдс, генерал Иллюрин – самая крупная рыба, которая когда-либо рисковала вырваться из их сетей. Нам придется очень постараться, чтобы спастись, и я не слишком высоко оцениваю наши шансы. И думаю сейчас, что же делать дальше.

Никаких предложений пока ни у кого не было. Янчи сидел, глядя прямо перед собой, его изрезанное морщинами лицо под густыми седыми волосами было спокойно и беззаботно, и Рейнольдс, пожалуй, мог бы поклясться, что уголки его рта тронула легкая улыбка. Ему самому сейчас меньше всего хотелось улыбаться, и под мерный рев грузовика, несущегося из белесого непрозрачного снежного мира позади в белесый непрозрачный снежный мир впереди, он мысленно перебирал свои успехи и неудачи с того момента, как четыре дня назад оказался в Венгрии. Получавшийся список не вызывал у него ни радости, ни гордости. К успехам можно было отнести только контакты, которые он завязал, в первую очередь с Янчи и его людьми, а также с профессором – хотя тут он не был по-настоящему доволен, ведь без Графа и Янчи даже эта встреча была бы невозможна. Что касается неудач… Рейнольдс поморщился, осознав, какой получается длинный перечень: его хватают сразу же после прибытия, ДГБ бесплатно получает магнитофонную запись, которая все испортила, потом он попадает в ловушку, устроенную Хидашем, и его спасает Янчи со своими людьми. Кроме того, Янчи спасает его от того, чтобы поддаться действию препарата в «Сархазе», он чуть не предает своих друзей и себя, изумившись при виде Графа в кабинете коменданта. При мысли об этом Рейнольдс заерзал на сиденье. Словом, он потерял профессора, бесповоротно разлучил профессора с его семьей, стал виновником того, что Граф потерял должность, которая только и позволяла организации Янчи успешно работать, – и, что самое горькое, он лишился всякой надежды на то, что дочь Янчи когда-либо будет снова к нему благосклонна. Рейнольдс впервые признался себе самому, что у него была такая надежда, и надолго замолк в растерянности от такого признания. Почти физическим усилием воли он отбросил мысли об этом, а когда заговорил, то знал, что может сказать только одно.