Книга Всегда подавать холодным, страница 85 – Макс Гаврилов

Ахте глубоко вздохнул и закатил вверх глаза.

– Что вам угодно?

– Прошу вас, выслушайте меня! Я веду дознание по делу об убийстве ротмистра Валевича, графа Штейна, ротмистра Глинича и майора Левина.

Лицо Ахте сделалось мрачным и непроницаемым. Он смотрел в одну точку под ноги Извольскому и молчал.

– Мне известно, что эти смерти связаны. Также известно, что в восемьсот четвертом году вы все были заточены в Петропавловскую крепость. Никаких документов ни в военном ведомстве, ни в Управе благочиния по вашему делу нет. Все жертвы связаны только этим делом. Четверо из них уже мертвы, о двоих пока ничего не знаю, запросы только отправлены. Вам угрожает опасность, Федор Петрович! Тот, кто убил ваших товарищей, придет и за вами. Помогите мне найти его! За что вас посадили в крепость?

Ахте выслушал эту речь, в которой Извольский подбирал каждое слово, молча. Казалось, он отрешен от всего происходящего. С минуту он молчал, очевидно обдумывая резоны графа, затем начал мрачным механическим голосом:

– Все, что я вам сейчас скажу, будет последним, что вы от меня услышите. Вы сказали, что он придет за мной? Я вас удивлю, потому как он уже приходил… Имени его я и сам не знаю. Ни его примет, ни его описания, ни сути дела восемьсот четвертого года вы от меня не получите. Потому как я дал ему слово молчать. Молчание – драгоценность, иногда оно стоит жизни. Я купил свою жизнь за молчание. Скажу одно: он не убийца, он – палач. И убитые вовсе не мои товарищи, как вы изволили их назвать. Они – мерзавцы и все как один заслужили смерти. Как и я, очевидно… Только я свои грехи еще надеюсь отмолить, искупить перед Господом. Есть у меня на то великая надежда! А теперь, граф, уезжайте! Я боле не желаю видеть вас на своей земле.

– Но Федор Петрович…

– Довольно, граф. Мы закончили. Уезжайте! – Ахте повернулся и пошел прочь.

Через два часа верстовым столбам Извольский потерял счет. Карету качало на ухабах, он пытался заснуть, но сон не шел. Андрей прижался лбом к холодному стеклу окна и представил море. Опустошение, вызванное глупым провалом, потихоньку отступало. Остались двое из семи узников. Необходимо узнать, что с ними. По приезде он непременно это сделает. Докопаться до сути происходящего теперь было делом принципа.

Было без малого десять часов вечера, когда генерал Баур, утомленный получасовой мазуркой, стоял опершись плечом на рифленую колонну бальной залы в особняке Сергея Степановича Ланского. Сам хозяин, советник коллегии иностранных дел, служил теперь в Финляндии и состоял при генерале Буксгевдене для особых дипломатических поручений. В отпуске, выпавшем, по счастью, на лето, Ланской и давал бал.

Все пространство зала густо наполняла смесь запахов. Карл Федорович, посещавший балы никак не реже восьми, а то и десяти раз в год, тем не менее никак не мог привыкнуть к этому тяжелому «амбре». Тягучий дух стеарина от сотен горевших в зале свечей, сжигающих кислород, и воска, которым был натерт пол, смешивался с запахом ваксы от вычищенных до блеска сапог офицеров, сотней ароматов надушенных платочков, пудры, дамских румян, пота от разгоряченных танцами кавалеров, и заключал все это безумие запах еды от закончившегося недавно в боковых, примыкающих к залу гостиных ужина. Растворенные настежь стеклянные двери балкона создавали лишь небольшую площадку, на которой можно было глотнуть свежего воздуха. Музыка гремела, и пары кружились в вальсе, проносясь мимо генерала, на лице которого застыла учтивая улыбка. Баур видел счастливое лицо Ольги, кружившейся с бароном фон Лебеком, посланником австрийского двора. Фон Лебек вел уверенно, с прямой осанкой. В безупречном черном фраке и белоснежных перчатках он был похож на ворона, такой же торжественно-строгий и предвещающий дурное. Впрочем, последнее наверняка было следствием нервозности самого генерала. Между тем распорядитель объявил лансье[47]. Баур, еще до ужина станцевавший полонез, польку и вальс, на лансье никого из дам не приглашал, потому и решил выйти на воздух. Он прошел мимо музыкантов, улыбнулся графине Трубецкой, старой, покрытой пудрой даме, при каждом взмахе веера которой от лица поднималось еле видимое глазу облачко пудры, и вышел на террасу.