Книга Физрук: на своей волне 2, страница 93 – Валерий Гуров

Я решил не останавливаться — добить нужно было не человека, а его иллюзии.

— Мне тут птичка на хвосте донесла, — продолжил я, — что ваш этот уважаемый бизнесмен — никто иной, как Аля Крещёный. Если это имя тебе о чём-то говорит.

Леня побледнел. Да, он знал. Кто такой Аля Крещёный, он не мог не знать по определению. Мы с Алей в своё время, когда вот этот вот мужик, который сейчас сидел передо мной, ещё был мелким, часто брали его на рыбалку.

Я видел, как Леня попытался сделать вид, будто ничего страшного не услышал. Но пальцы всё-таки сжались в кулак. Старая память не подводила… а я уверен, что после моей смерти дядя Аля стал совершенно другим человеком. В том числе по отношению к этому пацану, которому он когда-то приносил вкусняшки.

— Понимаю, — продолжил я. — Ты, наверное, думал, что всё это давно в прошлом. Что малиновые пиджаки растворились, остались только галстуки и презентации. Но нет, друг мой. Этот человек просто сменил костюм. Малиновый — на серый, а порты заменил протоколами. Вот только сколько волка ни корми, а он всё в лес смотрит.

Я коротко объяснил ему, что бандит навсегда бандитом останется. Только теперь играет по закону, потому что понял, что закон — это новая форма крышевания.

— Так что не строй иллюзий. А что касается твоих обычных норм, то они признали 11 «Д» неблагополучным классом, так?

— Не совсем… — попытался возразить Леня, но я не дал ему договорить.

— Не совсем, — повторил я, перебивая. — А по сути — именно так. Твои эти нормы, бумажки, методички сделали этот класс таким. Вместо того чтобы понять ребят, вы, ты, завуч и вся ваша педагогическая свора поступили по-другому.

— Вы о чём? — у Лени аж защитный рефлекс сработал, и он время от времени переходил со мной обратно на «вы».

— О главном, о том, — сказал я жёстко. — Что гораздо проще поставить на этих ребятах крест, чем попробовать их вытянуть. Проще записать их в «трудных», в «социально запущенных», в «группу риска». Поставить галочку и выдохнуть. А дальше пусть катятся, да?

— Владимир Петрович…

— Я-то Владимир Петрович, — отрезал я. — А вот ты кто, Леня? Пора бы определиться, кто ты такой по жизни — директор или просто человек, который подписываетбумаги, чтобы сверху не ругали.

Леня замотал головой, откинулся на спинку кресла, лицо у него побледнело и пошло пятнами. Но я не останавливался.

— Сейчас вы сделали выбор, — продолжил я холодно. — Вы решили ныть, разводить руками и прикрываться правилами. «Мы не можем, нам не положено, так написано». Ты выбрал наблюдать, как вместе с 11 «Д» вы ставите крест на всех остальных. Потому что если сегодня вы отвернулись от этих парней, завтра отвернётесь и от остальных.

Помолчали. Леня не смотрел на меня, уткнулся лицом в ладони и тихо выдохнул. Я наблюдал, понимая, что за эти несколько минут он, наконец, услышал правду, которую все знали, но боялись произнести.

Леня долго молчал. Я видел, как в его глазах шла борьба между должностью и человеком. Между тем, что ему велят делать бумажки и отчёты, и тем, что он ещё не совсем утратил способность видеть людей за этими бумагами.

Наконец он медленно поднял голову.

— Я понимаю тебя, Володя. Ты горячо говоришь, и в этих словах есть правда. Но у меня есть и обязанности.

Я не отводил взгляда, чувствуя, что сейчас либо он встанет рядом, либо последует отказ.