Книга Штормовой десант, страница 38 – Александр Тамоников

Виктор прислонился лбом к холодному стеклу. Его лицо, небритое и осунувшееся за эти бесконечные сутки, казалось ему самому крайне истощенным. Хотя это было субъективное мнение. Но все же под веками будто насыпали раскаленного песка, каждое движение требовало нечеловеческих усилий. Но глубже физической усталости была иная — душевная. Гнетущее чувство постоянной игры, необходимость каждую секунду носить на лице холодную, надменную маску сначала немецкого десантника, а теперь сотрудника СД, эта постоянная готовность в любую секунду выхватить «вальтер» и убивать тех, кого ненавидишь всей душой. Сколько уже было таких операций, когда приходилось играть роли, сражаться на тайном фронте в тылу врага. Все это выедало изнутри. Буторин смотрел на мирно спящего рядом на сиденье Сосновского и видел в его лице отражение собственной усталости. Огромная ответственность перед Родиной, перед товарищами, оставшимися там на дороге прикрывать их отход с важными документами. Они были как две струны, натянутые до предела, готовые лопнуть от любого прикосновения.

Это всегда происходило неожиданно, даже если ты пытаешься уловить, застать этот момент. Просто внезапно, где-то за спиной у леса, на самом краю горизонта небо дрогнуло. Свинцовый тон смягчился, стал перламутрово-серым. Потом едва уловимо тронулся синевой. Буторин невольно замер, наблюдая за этим таинством. Война не могла отменить рассвет.

Первая птица, одна-единственная, коротко свистнула за стеклом. За ней другая. И вот уже весь лес, еще невидимый в предутренних сумерках, начал оживать тихим несмолкающим щебетом. Он был таким же, как в родной русской роще, таким же древним и равнодушным к человеческому безумию. Виктор толкнул Сосновского в плечо. Михаил вздрогнул, рука молниеносно рванулась к кобуре, глаза метнулись в поисках угрозы — рефлекс, отточенный до автоматизма.

— Смотри, — тихо сказал Буторин.

Сосновский повернулся к окну, и они оба замолчали, наблюдая. Небо на востоке загорелось. Из-за зубчатой стены дальнего леса поднялась тонкая полосаогня — алая, переходящая в оранжевую, потом в золотую. Длинные косые лучи пронзили лес, высветили стволы вековых сосен, от которых потянулись длинные искаженные тени. Они легли на опушку, на видневшуюся вдали разбитую дорогу, на ржавые остовы разбомбленной техники, на воронки, заполненные талой водой, и вдруг сделали этот апокалиптический пейзаж нестерпимо красивым и каким-то горьким. Виктору хотелось сказать, что в этом свете надетые на них немецкие мундиры кажутся ему особенно чужими, пошлыми и грязными. Золото рассвета облагораживало все, кроме этих мундиров и черных нашивок «SD». Они были пятном на новом дне.

— Красиво, — сипло выдохнул Михаил, и в его голосе была не детская радость, а тяжелая тоска взрослого человека по чему-то настоящему, что осталось там, далеко, за линией фронта, в мире, где не нужно притворяться.

— Скоро конец, — так же тихо ответил Иван.

Он говорил не об окончании их операции, а о войне. О том, во что они оба свято верили. Этот рассвет был им подтверждением. Фашизм отступал вместе с тьмой.

Михаил завел мотор. Звук автомобильного мотора порвал утреннюю идиллию, спугнув стайку птиц. Суровое, надменное выражение снова появилось на лице Сосновского. Он был опять штурмбаннфюрером СД, циничным и целеустремленным.