Книга Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 1, страница 95 – Ната Лакомка

Я не удержалась и вздохнула.

Вернуться… Как же вернуться домой, если не представляешь, как сюда попала?

– Эй, – тихонько позвала я. – Это же ты притянул меня сюда? Я видела в воде сад… Это ты перебросил меня из моего мира в этот?

Замерев, я ждала ответа, и я его получила – по деревьям возле окна словно пробежала невидимая волна, пригнув макушки в едином слитном движении.

– Но… ты же отправишь меня обратно? – спросила я ещё тише.

Напрасно я ждала ответа. Деревья стояли, как каменные. Ни один листочек не колыхнулся. А ведь в окно продолжал задувать душистый свежий ветерок.

Похоже, это место держало меня крепко. Опутало и отпускать не собиралось

Правильно говорят – не хочешь услышать правду, не спрашивай. И хотя я не знала точно – или усадьба промолчала, потому что не хотела отправлять меня домой, или потому, что это было не в её силах, но осадочек остался. Одно дело – попасть в переплёт и найти верного товарища, и совсем другое – стать пленницей. Кто я? Пленница? Или мне просто не повезло провалиться в прошлое? И что на уме у этой усадьбы?

Как и обещала, я сшила шторы (немного кривовато, правда, но как уж получилось) и повесила их на окна в своей комнате и в комнате Ветрувии.

Ветерок тут же заиграл белыми оборками, словно радуясь обновке, но у меня на сердце было совсем не радостно.

Не помогла даже баня, которую я обнаружила вечером, на первом этаже, в той комнате, где мы с Ветрувией переночевали в первый раз.

Здесь было всё – каменная печь трубой наружу, груда камней, на которые можно было плескать водой, чтобы поддать пару, деревянный полок, окошечко для доступа воздуха. Оставалось лишь заварить мяты, притащить пару тазиков, ковш – и наслаждаться чистотой.

Ветрувия скептически отнеслась к идее мыться в горячей воде в такую жару, и лишь вымыла волосы и наскоро ополоснулась. А я долго сидела на ровненьком, пахнущем свежей древесиной, полке, поддавала пару мятной водой, и думала… что лучше ни о чём не думать. Возможно, дом подскажет, как вернуться. Возможно, я сделаю что-то, что ему нужно, и он отпустит. В любом случае, здесь мало что зависит от меня. А я завишу от этого сада, от этого странного места, от Ветрувии, от обстоятельств… И мне нельзя унывать, опускать руки или жалеть себя. Некогда жалеть. Варенье само себя не сварит и не продаст.

На следующий день мы с семейством Фиоре довели до ума апельсины и черешню, я сняла пробу, одобрила, и варенье разлили по горшкам – естественно, предварительно чисто вымытым, прошпаренным кипятком и высушенным на жарком солнце.

Когда горшки были заполнены под горлышко, я достала припасённую бумагу, которую тоже хорошенько вымыла и выжарила на солнышке. Из бумаги вырезали кружочки по диаметру горшков, аккуратно уложили сверху на варенье и вылили ложечку ароматного сахарного вина из запасов покойного Джианне.

– Так варенье не заплесневеет, – объяснила я Ветрувии, которая смотрела на меня, как наколдунью. – И так варенье станет ещё ароматнее.

У нас получилось двадцать пять горшков с черешневым вареньем и тридцать пять с апельсиновым.

– Итого – шестьдесят горшков, – быстро подсчитала я, – каждый по десять флоринов, Если повезёт продать все, мы получим шестьсот золотых монет. Было бы неплохо, да?

– Как ты так быстро сосчитала? – поразилась Ветрувия. – И мы, правда, за день работы сможем получить шестьсот золотых?