Книга Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 1, страница 90 – Ната Лакомка

Было в этом что-то потрясающее – вот в таком неспешном ритме жизни. Когда ложишься с птицами, встаёшь с ними же, когда твоя работа – таз сароматным вареньем, и можно не наносить макияж, не делать причёску, а подвязать волосы полоской ткани, соорудив тюрбан, и взять деревянную ложку вместо указки.

Мне вспомнилось одно из любимых стихотворений бабули, которая любила Афанасия Фета, и я с выражением прочитала его вслух, потому что оно как нельзя лучше подходило этому утру, которое уже набирало знойную, дневную силу:

– Как здесь свежо, под липою густою –

Полдневный зной сюда не проникал,

И тысячи висящих надо мною

Качаются душистых опахал.

Конечно, стояла я не под липой, а под апельсиновым деревом, и качались надо мною не душистые цветочные гроздья, а зрелые апельсины, похожие на солнечные мячи, но ощущения были те же.

Я прочитала стихи на русском, но сразу почувствовала, как откликнулся сад. Будто я затронула самые глубинные его струнки, погладила по шёрстке и конфетку дала. По деревьям пробежал волной лёгкий ветерок, а ветка апельсинового дерева сама наклонилась, протягивая мне огромный апельсин с яркой, ноздреватой корочкой.

– Спасибо, – сказала я снова по-русски, срывая спелый фрукт. – Вот интересно, откуда ты знаешь мой язык? Или тебе просто нравится звучание стихов?

Разумеется, ответа я не получила. Да и не могла его получить. Деревья не разговаривают. Даже если они растут в волшебном саду.

– Опять болтаешь с домом? – ко мне, зевая и потягиваясь, подошла Ветрувия.

Она тоже была в одной рубашке, ещё с распущенными волосами, сонная и немного помятая.

– С садом разговаривала, – сказала я ей, подбрасывая апельсин на ладони. – Умывайся, готовим завтрак, а потом идём на переговоры к синьоре Ческе.

– Да я не запачкалась, что мне умываться? – удивилась она, но сразу переспросила: – Хочешь выгнать Ческу? Давно пора.

– Умываться надо каждый день, и руки мыть перед едой, – напомнила я ей правила гиены. – А Ческе я хочу сделать деловое предложение. Примет – останется. Не примет – пусть уходит. Лодыри и саботажники нам под боком не нужны.

– Мудрёная ты такая стала, – покачала головой Ветрувия, но пошла умываться.

Я продолжала стоять в тени, думая о своём сне про Марино Марини. Появится ли он сегодня в «Чучолино»? Как пройдёт завтрак? Подействует ли песенка, которую будет петьФалько? Вопросов было много, ответов не было, а мне оставалось лишь ждать, когда синьор Луиджи вернётся вместе с лошадью из Сан-Антонио. Оставалось ждать – ну и варить варенье.

– Труви, – позвала я неожиданно для себя самой, – а сколько мне лет?

– Восемнадцать, – ответила она, отфыркиваясь от воды.

– Ты точно это знаешь?

– Точно. А я на год тебя старше. Ты и возраст свой забыла?

– Забыла, – сказала я задумчиво.

Значит, Ветрувии – лишь девятнадцать? Совсем девчонка. А выглядит лет на двадцать пять или двадцать восемь. Лицо словно прокалено загаром, уже обозначились морщинки в уголках глаз. Руки загрубели, во всей фигуре чувствуется крепкая кряжистость, какая бывает у зрелых людей.

Теперь я понимала, почему меня все принимают за молоденькую – с моими-то пятьюдесятью пятью килограммами и гладеньким личиком. Ещё и маникюр на руках. Принцесса, а не фермерша. Ещё бы надеть синее платье в складочку… Ах да, я же запретила себе думать о Марино Марини кроме как по делу. А дела не ждали.