Книга Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 1, страница 82 – Ната Лакомка

– На Туринской площади, – быстро нашлась я. – Моя матушка оттуда родом и всегда клялась Туринской площадью. Я просто повторила её любимое выражение.

– Я рад, что вы так уверены, – произнёс он и посмотрел на меня, прищурившись. – Но если вам есть что сказать – лучше скажите это мне, своему адвокату.

– Когда будет, что сказать – вы узнаете первым, – пообещала я, изобразила что-то вроде поклона и поспешила на выход, чтобы не сболтнуть лишнего.

Так как руки у меня были заняты, открывать дверь пришлось пинком.

С той стороны раздались глухой удар и оханье, и когда я вышла в коридор, увидела Пеппино, который потирал левую скулу.

– Ушко не отшибли, синьор? – поинтересовалась я.

Он не ответил, сердито сверкнул глазами, фыркнул и влетел в кабинет Марини, захлопнув дверь. Будто это я тут подслушивала.

Можно было и идти, но я задержалась, разглядывая вырезанную надпись на двери. Значит, щит и меч – это не эмблема правосудия. Это – герб. Мариночка гордится своими предками, пусть они и спустили всё состояние. Сами браво погибли на войне, а пятнадцатилетнего мальчишку оставили расхлёбывать долги.

Нет, я решительно отказывалась считать пятнадцатилетнего подростка взрослым мужчиной.

Пятнадцать лет, десять флоринов на руках, рвануть в Болонью – это так по-детски… И как он выжил в этих ужасных реалиях? Тут взрослый-то человек растеряется…

Я встряхнула головой, понимая, что ещё чуть-чуть и начну жалеть Марино Марини со слезами на глазах. А жалеть его, собственно, уже поздно. Успешный, популярный, красавчик, при деньгах, да ещё на деньгах женится. Всё, Полиночка, стенания заканчиваем, и подходим к вопросу чисто с деловой стороны.

Когда я пересекала по площади, то увидела, что Ветрувия уже не сидит в тенёчке, а топчется возле повозки. Лошадь невозмутимо жевала сено из мешка и так же невозмутимо отваливала кучки из-под хвоста. Вот он – недостаток живого транспорта! Впрочем, это никого не волновало, и люди шли мимо, не обращая внимания на наш экипаж.

– Ты что так долго? – встретила меня Ветрувия. – Говорила – быстро, быстро, а сама… Мне по нужде надо.

– Прости, – извинилась я. – Мне тоже надо, но сначала привяжем лошадку поближе к остерии. Пора отдохнуть, поесть, ещё одно дельце сделать, а потом – домой.

– Ты и варенье не продала?! – Ветрувия уставилась на горшки, которые я поставила обратно в корзинку.

– Я же тебе объяснила, что сейчас мы не продаём, а делаем инвестиции на будущее, – снова принялась я объяснять. – Сейчас наша задача – не продать варенье, а завлечь клиентуру. Ну, продам я это варенье даже за тридцать флоринов, и что? Если верить синьору Занхе, мы должны ему гораздо больше. Поэтому главное – удачное вложение.

– Положишь деньги в банк? – неуверенно спросила Ветрувия.

– Нет, распоряжусь ими получше, – засмеялась я и постукала себя по лбу.

Боже, я даже заговорила, как Марино Марини. Вирусный тип. Поговорила с ним всего пару раз, и даже замашки его переняла.

– Разворачивай нашу кобылу, – велела я, решительно отодвинув в сторону призрак Марино Марини, который так и маячил перед глазами, – и пошли в «Чучолино».

Лошадь мы привязали, чтобы видеть её из окна. Но корзину с вареньем я на всякий случай утащила в остерию. Мало ли. А то товар ценный, как оказалось. И как оказалось, на него уже заявляли претензии. Когда мы с Ветрувией вошли, я увидела синьора Зино, который разговаривал с другим синьором – возрастом помоложе и телом пожиже. Второй синьор был пухлощёкий, с гладким, как у девушки лицом, высокий, но рыхловатый, похожий на непропеченное тесто, и кучерявый, вдобавок, как пудель.