Книга Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 1, страница 161 – Ната Лакомка

Марино Марини, наконец, ожил и произнёс очень официальным, холодноватым тоном:

– Я приношу вам извинения за Козиму.

Нет, не таким тоном приносят извинения. Но он же не за себя их приносит. Он-то, собственно, ни в чём не виноват.

– Не извиняйтесь, – сказала я ему.

Хотелось сказать точно так же, как он, официально и с холодком, но получилось как-то безразлично и с усталостью.

– Вы ссудили мне пять тысяч, – продолжала я и невольно передёрнула плечами, потому что словно сквозняком повеяло, – всегда были на моей стороне, помогали, за это я от души и вас прощаю, и вашу невесту.

– Она вела себя неподобающе девице её положения, – сказал Марино и опустил глаза. – Я думал, что всё объяснил ей, что она всё поняла… Но оказалось… – он замолчал и покаянно развёл руками.

– Но оказалось, что вы ни черта не разбираетесь в женщинах, – сказала я.

Он вскинул на меня глаза и снова опустил, помрачнев.

– Сейчас, когда вопрос с Занхой улажен, – произнёс он всё тем же официальным тоном, – мне нет необходимости жить у вас на вилле. Я приехал за вещами.

– Да, конечно, – сказала я, чувствуя, как сквозняк пробирает уже не только снаружи, но и изнутри.

Хотя… Я же знала, что так будет.

Пятнадцатый век, Полиночка. Сильны сословные предрассудки, женщин и так за людей не считают, делают исключения лишь для благородных, богатых, невинных и прекрасных, а ты ни в одну категорию не вписываешься. Особенно в невинные.

– Мне искренне жаль, что так получилось, – сказал вдруг Марино совсем другим тоном – настоящим, человеческим.– Простите, Аполлинария.

По-моему, он впервые назвал меня по имени, а не «синьора». И от этого мне стало немного смешно и очень грустно.

– Я всё понимаю, Марино, – сказала я в ответ. – И даже понимаю, что вы поступаете правильно. Мне тоже жаль, что всё так получилось. Думаю, если бы мы встретились при других обстоятельствах, всё было бы иначе.

– При каких? – быстро спросил он, и теперь в его голосе я услышала подозрительность.

– Идите уже, – сказала я, понимая только одно – что ничего так не хочу, как чтобы он остался.

Он сделал шаг к порогу, остановился, сделал ещё шаг к порогу, опять остановился и сказал:

– Вы что-то скрываете?

– Каждый из нас что-то скрывает, – произнесла я, пытаясь усмехнуться. – Могу только сказать, что мои секреты – они вовсе не ужасны, как вы, возможно, вообразили. Да, вы знаете меня, как вдову кондитера, но я не всегда была ею. Поэтому повторю: жаль, что мы не встретились при других обстоятельствах.

– Возможно, – пробормотал он.

– Всего доброго, – попрощалась я.

– Да, всего доброго, – откликнулся он эхом, сделал шаг к порогу и снова остановился, и каждый шаг отзывался в моей душе, то надеждой, то разочарованием, то надеждой, то болью. – И всё же я бы посоветовал вам наведываться в церковь, – сказал он, наконец.

– Хорошо, если будет время, – сказала я, поджимая губы, потому что ждала от него вовсе не советов насчёт моей души.

– Когда речь идёт о душе, всё остальное неважно, – сказал он, будто услышав мои мысли.

– Да, да, да, – закивала я.

Он пробормотал ещё что-то на прощание и вышел.

Было слышно, как он поднимается на второй этаж, потом через некоторое время спускается. Застыв у окна, я ждала, что Марино снова зайдёт в кухню, но хлопнула входная дверь, потом раздалось нетерпеливое ржание коня, потом – стук копыт.