Книга Мой любимый хаос. Книга 2, страница 107 – Татьяна Сотскова

И тогда его пальцы коснулись меня. Те самые пальцы, что еще недавно с такой силой вжимали гашетку пулемета, что без тени сомнения могли сломать кость, — теперь двигались с поразительной, почти пугающей нежностью.

Он не рвал и не тянул грубо. Он действовал медленно и аккуратно, сантиметр за сантиметром, приподнимая ткань и отделяя ее от раны, будто разворачивал бесценный древний свиток, который мог рассыпаться от одного неверного движения.

Он смочил уголок чистого полотенца в прохладной воде и осторожно, едва касаясь, промокнул края раны, размачивая запекшуюся кровь. От неожиданного холода я снова непроизвольно вздрогнула. Его рука тут же замерла в воздухе, будто он был пойман на чем-то запретном.

— Все в порядке, — прошептал он, и его дыхание, теплое и ровное, коснулось моей обнаженной кожи, вызвав бег мурашек. Он выдохнул, и только тогда продолжил свою работу, его движения снова стали плавными и уверенными. — Просто синяк. Повезло, можно сказать.

Он говорил эти слова тихим, ровным голосом, больше похожим на констатацию факта, но в них я слышала отголосок того невысказанного ужаса, что мелькнул в его глазах, когда он увидел, что я ранена. И в этой тихой, сосредоточенной заботе было больше тепла и понимания, чем в любых громких словах.

Он открыл деревянную шкатулку. Внутри, в небольшой керамической плошке, лежала густая, почти чёрная мазь, от которой тут же потянуло резким, горьковатым ароматом полыни, дыма и ещё чего-то неуловимого, древнего.

— Старое средство, — пояснил он, зачерпывая немноготёмной массы пальцами. — Из того, что растёт на самом дне, в самых грязных трещинах. Работает лучше всякой их стерильной магии.

Его пальцы снова коснулись моей кожи, но на этот раз несли на себе прохладный слой мази. Сначала было холодно, и я снова вздрогнула. Но почти сразу же холод сменился глубоким, проникающим теплом, которое начало растекаться по всему плечу, мягко вытесняя острую, пульсирующую боль.

Он втирал мазь медленными, гипнотическими круговыми движениями. Его прикосновение было твёрдым, но не грубым, уверенным в своём целительном действии. Я закрыла глаза, позволив себе полностью сосредоточиться на этом ощущении. Шероховатость его пальцев на моей коже. Упорное, согревающее тепло. Терпкий, землистый запах, который теперь стал пахнуть не просто травами, а безопасностью.

Боль отступала, таяла с каждым движением его руки, и на её месте рождалось что-то новое. Трепетное, тёплое и от того пугающее своей хрупкостью.

В этой тишине, в густом аромате мази, в его сосредоточенной заботе не было места войне, дирижаблям или оружию. Вся вселенная сжалась до этой комнаты, до его руки на моём плече. До нас.

Он не спешил. Не делал вид, что спешит поскорее закончить. Казалось, для него в этот момент не существовало ничего важнее, чем этот уродливый фиолетовый синяк на моей коже. Никаких заговоров, никаких врагов. Только эта маленькая, частная миссия.

И я чувствовала его взгляд на себе. Даже с закрытыми глазами. Это был не тот взгляд, которым он изучал чертежи или оценивал обстановку. Он был… внимательным. Просто внимательным. Как будто он читал не только боль на моей коже, но и всё, что было у меня внутри.

Когда он закончил втирать мазь, его рука не убралась. Она осталась лежать на моём здоровом плече, её вес был ощутимым и твёрдым, а исходящее от неё тепло казалось единственным, что удерживает меня от того, чтобы просто рухнуть от нахлынувшей усталости и пережитых эмоций.