Книга Мой любимый хаос. Книга 2, страница 109 – Татьяна Сотскова

Моя рука на его фоне казалась такой чужой — все еще слишком мягкой, слишком неопытной, слишком чистой для этого жестокого мира, в который я забрела.

— Это… не входило в наши условия, — проговорила я тихо, глядя на то, как его темные, исцарапанные костяшки контрастируют с моей бледной кожей. — Вся эта… забота. Беспокойство. Все это… выходит далеко за рамки нашего контракта.

— К черту этот контракт, — прошептал он, и его губы оказались так близко к моей щеке, что я почувствовала тепло его дыхания на своей коже. — Контракты заключают партнеры. А то, что творится у меня внутри, когда я вижу, как ты падаешь… это не про партнерство, Кларити.

Мое сердце, которое только-только начало успокаиваться, снова забилось с безумной силой, выстукивая в груди хаотичный, сбивающийся с ритма танец. Я боялась пошевелиться, боялась сделать даже лишний вдох, чтобы не спугнуть это хрупкое, невероятное признание, повисшее в воздухе между нами.

Он медленно наклонился ближе, пока его лоб не коснулся моего. Его глаза были закрыты, веки сомкнуты в темной полосе концентрации, будто он собирался с мыслями, подбирая нужные слова.

— Я не знаю, как это должно быть… правильно, — признался он, и в его обычно твердом голосе прозвучала редкая, почти неуловимая неуверенность. — Не с тобой. Ты… ты не из нашего мира. Ты не играешь по нашим правилам.

Его слова были полны смятения, в них сквозила растерянность человека, оказавшегося на неизведанной территории. Но в них не было и тени сомнения в своем выборе. И это придало мне смелости.

— А может, именно поэтому все и происходит именно с тобой, — выдохнула я, и мои губы чуть дрогнули в намекена улыбку. — Потому что ты тоже никуда не вписываешься. Ни в их мир, — я чуть кивнула в сторону, где где-то далеко сиял огнями Верхний город, — ни в наш, здесь, внизу. Мы оба… какие-то неправильные. Два бракованных пазла, которые почему-то подошли друг другу.

Он медленно отодвинулся, всего на несколько сантиметров, чтобы посмотреть мне в глаза. Его взгляд был тяжелым, вопрошающим, полным странной смеси надежды и того первобытного страха, который он так тщательно прятал ото всех, даже, порой, от самого себя.

— И что же нам с этим делать? — его вопрос прозвучал так тихо, что это было скорее движение губ, чем звук, но в нем чувствовалась тяжесть всех прожитых лет, всего его непростого пути.

Я не стала отвечать словами. Какие тут могли быть слова? Они казались сейчас слишком грубыми, слишком неуклюжими, чтобы выразить то, что творилось внутри.

Вместо этого я медленно подняла руку и прикоснулась к его щеке. Пальцы скользнули по жёсткой, колючей щетине, ощущая подушечками напряжение его скул.

Он замер, его глаза потемнели, стали почти черными, и в них угасли последние следы неуверенности, будто мое прикосновение дало ему окончательный ответ.

Этот поцелуй должен был быть совсем не похож на тот, первый, на дирижабле — тот был взрывом, яростным штормом, сметающим все на своем пути. На этот раз все было иначе. Это было медленное, почти нерешительное сближение.

Две одинокие души, которые осторожно, шаг за шагом, проверяли прочность только что обнаруженных, новых границ. Это была не страсть, рожденная отчаянием или азартом, а нечто гораздо более глубокое и основательное.

Когда наши губы наконец встретились, в этом поцелуе не было прежней ярости или отчаяния. В нем была какая-то тихая, всепоглощающая уверенность. Молчаливое, но безоговорочное признание.