Книга Мой любимый хаос. Книга 2, страница 108 – Татьяна Сотскова

Я медленно открыла глаза и встретилась с его взглядом. Он был пристальным, неотрывным, но в его обычно жёстких, как сталь, глазах я увидела нечто новое. Какую-то глубинную трещину. Уязвимость. И самое пугающее — немое, яростное беспокойство.

— Не делай так больше, — сказал он, и его голос был низким, простуженным, будто пропущенным через гравий. — Не подставляйся. Никогда.Даже если это гарантирует нам триумф. Даже если это единственный ход.

Это не был приказ лидера. Не была это и констатация факта. Это была просьба. Сдавленная, вырванная из самого нутра мольба.

Впервые за всё наше знакомство он просил меня о чём-то, что касалось не войны, не тактики, не нашего общего дела. Это касалось только нас. Только меня и него.

— Я не специально, — выдохнула я, и мой собственный голос прозвучал сипло. — Я просто… стояла у люка. Чтобы видеть. Это был несчастный случай, Джеймс.

— Знаю, — он не стал спорить.

Его большой палец медленно, почти нежно, провёл по дуге моей ключицы. Это простое движение вызвало новый поток мурашек, на сей раз — от чего-то, что не имело никакого отношения к боли.

— Но знание этого, — продолжил он тише, — не делает меня спокойнее. Ни капли.

Он медленно, с тихим стоном старой раны, поднялся с колен и опустился рядом со мной на край кровати. Пружины жалобно прогнулись под его весом, сдвинув нас ближе друг к другу.

Мы сидели так, плечом к плечу, уставившись в противоположную стену, словно там были написаны ответы на все незаданные вопросы. Его рука, тяжёлая и тёплая, всё ещё лежала на моём здоровом плече, а моя рука беспомощно покоилась на коленях, ладонью вверх.

— Когда я увидел, как ты отшатнулась… — его голос прервался, он замер, подбирая слова, которые давались ему труднее, чем любой стратегический манёвр. — Что-то внутри просто… оборвалось. Как трос, державший всё.

Он повернулся ко мне, и его лицо в полумраке комнаты было лишено всякой маски. Оно было просто человеческим — усталым, испуганным, серьёзным до боли.

— Я не могу терять тебя, Кларити, — выдохнул он, и в этих словах не было ни намёка на пафос или заученную нежность. — Не теперь. Не после всего… этого.

В его признании не было романтики из тех старых потрёпанных книг, что я читала в Академии. Это была другая правда. Сырая, неприкрытая, пахнущая пылью, дымом и страхом. Правда человека, который слишком многое уже потерял в этой жизни и знал цену каждой новой утрате.

Я молча подняла свою руку и накрыла ею его. Мои пальцы, холодные и дрожащие, сомкнулись на его шершавых костяшках.

— Ты не потеряешь, — прошептала я, и это было не обещание, которое я могла дать, а констатация факта, в который я отчаянно верила. — Я не таклегко ломаюсь. Ты же знаешь.

И в тишине, последовавшей за этими словами, не было необходимости что-то добавлять. Его пальцы разжались под моей ладонью, переплелись с моими, и его хватка стала крепче, почти болезненной.

Но это была та боль, которую я готова была принять. Потому что она означала, что я ему не безразлична. Что для этого безумного, одинокого короля подземелья я стала тем самым тросом, который он боялся отпустить.

Он медленно, почти нерешительно, переплел свои пальцы с моими. Его ладонь была грубой, как наждачная бумага, вся в застарелых мозолях и шрамах — настоящая карта жизни, прожитой в постоянных схватках и лишениях.