Книга Мой любимый хаос. Книга 2, страница 106 – Татьяна Сотскова

Она не спорила. Не напомнила мне о тактике, о рисках, о неоправданной эмоции. Она просто смотрела на меня, и в её молчании, в этой тихой покорности факту, было всё, что мне нужно было знать.

Её боль стала моей болью. Её война — моей войной. И та хрупкая, невидимая граница, что когда-то разделяла лидера и оружейника, союзника и партнёра, окончательно стёрлась. Теперь мы были одним целым. И любой, кто посмеет тронуть одно, будет иметь дело с другим.

Мы вернулись в оранжерею, и привычная, густая тишина встретила нас как старый, молчаливый друг. Воздух, напоённый запахом влажной земли, зелени и нежных цветов, стал настоящим бальзамом после едкого дыма, гари и запаха расплавленного металла, что въелся в одежду и волосы.

Адреналин, что всё это время гнал меня вперёд, наконец отступил, оставив после себя лишь пустоту и лёгкую дрожь в коленях. И боль. Тупую, ноющую, которая с каждым ударом сердца отзывалась огненной пульсацией в плече. Каждый шаг давался с трудом, заставляя стиснуть зубы.

Джеймс провёл меня через мастерскую в небольшую спальню, его рука, лежащая под моим локтем, была твёрдой и неоспоримой опорой. Он не задавал вопросов, не произносил пустых слов утешения.

Его молчание в тот момент было красноречивее любых расспросов — оно говорило о сосредоточенности, о полной поглощённости тем, что происходит здесь и сейчас.

— Садись, — его голос прозвучал приглушённо в тишине маленькой комнаты. Он не просил, он констатировал, мягко указывая на край кровати.

Я послушно опустилась на матрас, чувствуя, как усталость наваливается на меня тяжёлым, безжизненным грузом. Вся энергия, всё напряжение боя разом испарились, оставив лишь оболочку и это назойливое, жгучее напоминание о случившемся.

Он отошёл к небольшому умывальнику в углу. Я слышала, как он наливает воду в таз, как открывает и закрывает крышку старой металлической аптечки, перебирая её содержимое.

Эти звуки — плеск воды, лёгкий звон склянок — были такими обыденными, такими мирными. Но в них была странная, почти умиротворяющая ритуальность.

Он не был сейчас ни Безумным Джеймсом, ни лидером восстания. Он был просто человеком, который готовился ухаживать за другим. И в этой простоте была невероятная сила.

Он вернулся через несколько минут, и в его руках был жестяной таз с водой, аккуратная стопка чистых, хоть и потертых полотенец, и небольшая деревянная шкатулка с потертой крышкой — та самая, в которой, как я знала, он хранил самое необходимое для таких случаев.

Он не сел рядом на койку, а опустился передо мной на одно колено, опустившись до моего уровня. Его движения, обычно резкие и экономные, сейчас были другими — выверенными, медленными, будто он имел дело с хрупким и сложным механизмом, которыйбоялся повредить.

— Покажи, — сказал он снова, и на этот раз его голос был совсем тихим, почти шепотом, но в нем не осталось и следа вопроса — только тихая, но непререкаемая команда.

Я молча кивнула, сжав зубы от предстоящей боли, и начала с трудом стягивать с себя поврежденную куртку. Лира, конечно, старалась, как могла, пока он был на мостике — кое-как обработала и перевязала. Получилось, честно говоря, не ахти, но в той суматохе это было лучшее, на что она была способна.

Рука двигалась с трудом, каждый мускул ныло и горел. Но самое противное случилось, когда ткань на спине, прилипшая к запекшейся крови, начала отрываться. По коже пробежала огненная волна, и я не смогла сдержать короткий, сдавленный вздох, вцепившись пальцами в край матраса.