Книга Смерть заберет с собой осень, страница 117 – Эмма Рид Джонсон

Я мало что знал про хаканохи, но главный неоспоримый посыл всех легенд заключался в том, что это была душа. Призрак. Жизненная энергия людей в посмертии.

У меня закружилась голова, когда шестерёнки в моём мозгу закрутились, а понимание сути происходящего билось сквозь стеклянный купол моей глупости.

– Значит, это… – осторожно начал я.

– Да.

Юки не дал мне завершить фразу, но мы поняли друг друга и без этого. Я был польщён и растерян, а ещё не знал, что мне делать с этим огоньком дальше. Спустя какие-то секунды он приобрёл для меня настолько огромную ценность, что казалось смешным, что всего минуту назад он вселял в меня панический страх.

– Возможно, тебе это может показаться глупым…

– Ты сейчас издеваешься? – перебил его я.

– Нет. – Он покачал головой. – Я никогда не буду над тобой издеваться.

– Тогда не говори, что это глупо.

Мои слова вызвали у него какую-то меланхоличную улыбку, но меня не покидало стойкое ощущение, что всё происходящее – трагедия. Спектакль. То, что закончится, как только занавес опустится, но, робко оглянувшись по сторонам, я убедился, что нигде не колышется бархатистый край, нигде нет отсветов софитов, и на нас не смотрит толпа людей из глубины зала. Мы были одни, окружённые метелью и призраком смерти, что занесла над нашими головами свою дряхлую руку – или всё же не дряхлую, а вполне упругую, молодую. Такую, которая сможет с лёгкостью ухватить несколько десятков тысяч душ за раз.

Я смотрел на Юки-куна пристально, а очередные мысли о смерти вырисовывали в моём воображении всё новые странные и нелогичные картины. Отчего-то почувствовал себя Авраамом, готовым пожертвовать своим любимым сыном во имя Бога: а смог бы я принять его предложение обменять его бессмертную душу на мою; жизнь на жизнь?

Представил себя тем старцем с полотна Рембрандта, чьё лицо, как мне всегда казалось, излучало неподдельную глупость и слепую веру в нечто незримое и бессмысленное. Представил себя держащим Юки-куна за лицо, связанного и уложенного на жертвенник. Представил острый нож с жёсткой рукояткой, который держал отец Исаака, прежде чем попытаться перерезать тому глотку, – всё во имя великой цели. Мрачно. Уныло. Бесполезно.

Был ли я таким?

– О чём ты задумался? – Юки-кун всё это время скользил своим цепким взглядом по моему лицу, подмечая малейшие изменения мимики. – Что-то не так?

– Просто… – Сперва мне захотелось увильнуть от ответа и придать своим словам немного таинственности, но почти сразу же я отмёл эту мысль: – Я чувствую себя растерянным.

– Из-за чего? – Он чуть склонил голову к плечу и продолжал смотреть на меня как-то странно, отчего мне в который раз стало не по себе. Он вынудил меня отвернуться и смотреть на яркий белый фонарь, вокруг которого в бешеном танце кружили снежинки. – Мой подарок так тебя смутил?

– Не только он. – Я кивнул. – Но и весь наш разговор до: твои слова о жизни, обмене и… сам понимаешь.

Пару секунд он молча переваривал мои слова. Со стороны он казался непоколебимым и абсолютно спокойным, и меня, по правде сказать, это напрягало – я совершенно не понимал, что у него на уме.

– Нет, не понимаю.

– Глядя на тебя, я вижу «Бессмертие и жертву» Рембрандта и чувствую себя Авраамом, который уже занёс свой клинок над Исааком, понимаешь? – С каждым словом мой голос становился всё тише и тише. – Мне не по себе. Мне страшно. Мне… мне противно.