Книга Не своя кровь, страница 18 – Лионель

«Нормально». Это было её высшей оценкой нового статус-кво. Ему было «нормально» наблюдать из тени. Ей было «нормально» знать, что он где-то есть, но не вмешивается.

Жизнь потекла своим чередом. Лечение продолжалось, деньги исправно приходили на отдельный счёт. Иногда, раз в несколько месяцев, приходили странные «анонимные» посылки: подписка на интерактивный научный журнал для детей, билеты на премьеру детского фильма про космос, редкая книга о динозаврах с пометками на полях — не детскими каракулями, а чётким, знакомым почерком, поясняющим сложные термины. Он не писал писем. Не звонил. Он просто… информировал. Обогащал её мир фактами, оставаясь за его кулисами.

Однажды, зимним вечером, когда мы лепили пельмени и Алиска старательно лепила свой, больше похожий на бегемота, она сказала:

— Знаешь, мама, я думаю, дядя Матвей… он просто не умеет по-другому.

— По-другому — это как?

— Ну… как ты. Говорить «люблю», обниматься. У него внутри… нет инструкции для этого. Только инструкция,как всё проверить, посчитать и сделать лучше. Вот он её и выполняет. Как может.

Меня поразила её проницательность. В свои семь лет она увидела и поняла его больше, чем я за все годы страха и ненависти.

— А тебе его не жалко? — спросила я, сама удивившись своему вопросу. Она нахмурилась, сосредоточенно лепя ухо бегемоту.

— Немножко. Потому что у нас с тобой — весело. А у него… тихо. И много работы. Но… — она посмотрела на меня своими огромными, серьёзными глазами, — он же сам так выбрал, да?

Да. Он выбрал. Отступил. Оставил нас в нашем тёплом, шумном, несовершенном мире. И теперь наблюдал за ним из своего холодного, идеального, безмолвного вакуума. Не как хозяин. Скорее, как учёный, который, наконец, осознал, что его самый ценный эксперимент невозможно проводить в лабораторных условиях. Что ему нужно позволить ему жить своей жизнью, чтобы увидеть, кем он станет.

Иногда, засыпая, я думала: а что, если это и есть его конечная цель? Не обладать. Не контролировать. А просто… знать. Что его кровь, его гены, его наследие — живы. Растут. И, возможно, однажды поймут тот мир логики и порядка, который он пытался ей передать, но уже без страха и боли, а просто как инструмент. Как часть себя.

Мы были свободны. Но свобода эта была зыбкой, купленной ценой его отступления и её детской крови. И я знала, что это не конец истории. Это была длинная пауза. Пауза, в которой он наблюдал. А мы — жили. Ссорились из-за уроков, смеялись над глупыми шутками, болели простудой, радовались первым пятёркам. Жили обычной, чудесной, человеческой жизнью.

А где-то на другом конце города, в кабинете на верхнем этаже стеклянной башни, он, наверное, смотрел на экран, где среди миллионов точек данных была одна — маленькая, тёплая, живая. Точка по имени Алиса. И, возможно, в тишине своего безупречного одиночества, он задавался единственным вопросом, на который в его системе не было готового ответа: что чувствует отец, наблюдая за дочерью, которую он никогда не обнимет?

Воронов

Тишина в кабинете после полуночи — это не отсутствие звука. Это особое состояние материи. В нём слышно гудение серверных стоек за стеной, едва уловимый шелест кондиционера и… собственное сердце. Ритмичный, чёткий, как метроном. Он всегда считал этот звук надёжным. Показателем исправной работы системы.