Книга Дознание Ады Флинт, страница 100 – Тесса Морис-Судзуки

– Ну уж нет, миссис Коркоран, – жестко обрывает священник. – Вам не стоит распространять сплетни. Так уж случилось, что я был у постели миссис Фаррел в день ее смерти, и рядом со мной стоял врач. Ничего странного в кончине бедной женщины не было. Совсем ничего. Печально, конечно, что она умерла такой молодой, но ничего неестественного не случилось. Крупозная пневмония, так сказал врач. Что касается малышки, миссис Фаррел сама говорила мне, что отослала ребенка к родне. Так что нет тут никакой загадки. Так и передайте тем, кто сообщил вам эти сплетни. Бриди О’Салливан – благочестивая католичка. Нехорошо распространять гадости о других прихожанах.

– Но не можете же вы отрицать, – не унимается миссис Коркоран, – что женщина она очень странная. Так и живет одна в огромном разваливающемся доме и носа на улицу почти не кажет, а когда выходит, все время облачена в траур и словечком ни с кем не обмолвится. Поговаривают, что в доме водятся привидения.

Отец Амвросий подавляет вздох.

– Извините меня, миссис Коркоран, – говорит он, – я всегда рад поболтать, но сегодня утром меня ждут с визитом в госпитале. Увидимся на службе в воскресенье. Хорошего дня.

Устремившись дальше по тропинке в сторону Гринвича, он с досадой ощущает, что покой ясного утра нарушен. Слова миссис Коркоран вызывают в памяти минуты возле постели миссис Фаррелл, которую он соборовал перед кончиной. Отец Амвросий говорил с ней на итальянском, и это ее, кажется, успокаивало. Она была безмятежна и даже улыбалась, когда говорила: «Малышка Грация будет счастлива. Она уехала к своей семье».

Тогда ему показались странными ее слова, да и сейчас кажутся. Но ум миссис Фаррелл уже начинал затуманиваться, и расспросить умирающую он не смог. Последние ее слова были, кажется, про короля Венгрии. Или он неправильно разобрал.

Что-то в обстановке Гринвича напоминает ему о годах жизни в Риме. Возможно, это контраст между величественными портиками и колоннадами Морского госпиталя с широкими мощеными дорогами вокруг него и нищетой тесных скученных домишек на Кинг-стрит и Фишерз-эллей: совсем как в Риме, где хаотично смешивались великолепие и убожество. Отец Амвросий, конечно, скучает по теплому средиземноморскому солнцу и хору благочестивых голосов, парящих под куполом собора Святого Петра. Скучает по оливам и вкусному красному вину. Но Гринвич – единственное место Англии, где он чувствует себя почти как дома.

По субботним дням он ходит причащать беднягу Билли Боланда, потерявшего обе ноги в битве на озере Шамплейн, и Бенто Хоакима, которого в последнее время совсем скрутил артрит. Святому отцу приятно посидеть с ними в их «каютах» в Гринвичском морском госпитале: крошечных комнатках, битком набитых всякой всячиной – обломками их долгой жизни в море.

– А я вам раньше показывал вот эту вещицу, отец? – спрашивает Билли Боланд, после того как отец Амвросий выслушал исповедь старого моряка и помолился вместе с ним.

Его истории всегда начинаются этими словами: «А я вам раньше показывал вот эту вещицу?» – и затем старик вскакивает на деревянные протезы и с удивительной ловкостью ковыляет к одной из многочисленных полок, которыми увешаны стены комнатки, чтобы достать очередную реликвию из своего долгого и цветистого прошлого. Отец Амвросий уже научился не принимать на веру байки подобных людей.