Книга Календарная дева, страница 46 – Себастьян Фитцек

Он без стеснения впился взглядом сначала в Ансгара, потом в Бруно. Те на провокацию не поддались — напротив, широко улыбнулись и демонстративно взялись за руки. Бернхард с отвращением покачал головой.

Это стало последней каплей. Валентина решила, что пора обозначить границы этому гомофобному мерзавцу.

— Спасибо, что нашли время прийти ко мне, — сказала она, обращаясь к Эдельтруд. И тут улыбка в её голосе застыла льдом. Она посмотрела прямо в глаза старику: — Но, думаю, будет лучше, если вы сейчас же уберёте отсюда себя и свою сморщенную задницу обратно в деревню.

Кто-то — Валентина не разглядела кто — шумно втянул воздух. Камилла издала странные, булькающие звуки, словно человек, из последних сил сдерживающийхохот.

На краткий миг старик застыл, будто восковая фигура, лишённая жизни. Затем его рот с яростью распахнулся:

— Видишь?!

Бернхард затряс тростью в сторону жены.

— Я тебе говорил! Ты не хотела меня слушать. А теперь сама убедилась и на собственной шкуре испытала это асоциальное отребье!

И, бросив: «Пойдём, Эдельтруд. По крайней мере, мы исполнили свой христианский долг», — он зашагал из кухни. Если при появлении казалось, что он нуждается в поддержке, то теперь, уходя, он буквально волок жену за собой — через гостиную к выходу.

— Господи, ну и цирк уродов! — фыркнула Камилла, когда за ними захлопнулась дверь.

— Его жену даже жаль, — сказал Бруно, отламывая кусок штоллена. — М-м… Вкус на мужчин у неё отвратительный. А вот на выпечку — превосходный. Это божественно!

Валентина, всё ещё смотревшая в гостиную, куда они только что удалились, слушала вполуха. Всё, что она делала, происходило словно само по себе. Механически, как в тумане, она подошла к шкафам, достала тарелки и приборы, расставила их на столе.

— Ну же, Валентина, давай. Не мучай нас, — протянула Камилла, лениво облизнув губы и хлопнув ладонью по стулу рядом с собой. И с нарочитой, театральной развратностью в голосе добавила: — Садись и исповедуйся. В чём же ты, грешница, так страшно согрешила?

— Что… простите? — переспросила Валентина, и вся троица рассмеялась.

Наверное, они решили, что она притворяется, будто не услышала, чтобы избежать неловкого ответа. Но она и вправду не поняла вопроса. На уши вдруг навалилось давление, как в самолёте при посадке. Слова гостей доносились до неё глухо, издалека, будто через толщу воды.

— Извините… я немного не в себе, — призналась она и села.

На этот раз её руку взял Бруно — чуть крепче, чем Камилла, но так же тепло и заботливо.

— Эй, не думай об этом старом хрыче. Он застрял в прошлом и не стоит ни секунды твоей жизни.

— К тому же, ты ему так врезала — по заслугам, — одобрил Ансгар.

Валентина попыталась улыбнуться — получилось с трудом. Больше всего ей хотелось сбежать от этой странной адвентской компании в ванную и умыться ледяной водой.

Чтобы успокоиться. Настолько, чтобы снова отличать реальность от воображения.

«Это из-за меня? Из-за моего состояния?»

«Это побочный эффект — что я, возможно, вижу то, чего нет?»

Но дело было не в старике и не в его выходке. Стого момента, как он исчез, её мысли упрямо вращались вокруг другого — крошечной детали, призрачной, более нереальной, чем миг пробуждения после кошмара. Она даже не столько увидела, сколько почувствовала. В ту самую секунду, когда она оскорбила Бернхарда, и он, взбешённый, вылетел из кухни.