Книга Плейлист, страница 70 – Себастьян Фитцек

– Как вы думаете, мы могли бы задать Олафу пару вопросов? – спросила Алина.

– Боюсь, он вам не ответит.

– Мы можем все-таки попробовать? – не удержался я.

Я заметил, что фрау Норвег избегает моего взгляда.

– Конечно, можете, – сказала она и попросила нас следовать за ней.

Алина взяла меня за руку, чтобы я помог ей сориентироваться в незнакомой обстановке.

Маленькая квадратная квартира с крошечной прихожей, из которой вели двери в три комнаты и кухню, была безупречно чистой. Однако не такой стерильной, как бунгало семьи Ягов, главным образом из-за личных вещей, которые привлекли мое внимание, например, семейные фотографии на стенах. На снимках были только мать и сын, всегда без отца. Я без труда догадался, что фрау Норвег растила Олафа одна или, возможно, была вдовой. Большинство фотографий были сделаны во время отпусков, на них мать Олафа выглядела гораздо более расслабленной, чем сейчас: загорелая, улыбающаяся, с живыми глазами. Совсем иначе, чем Олаф с его меланхоличной подростковой аурой, мрачно глядевший мимо камеры.

– Я ничего не могу вам предложить, я не ждала гостей, – извинилась фрау Норвег, направляясь в гостиную.

– Олаф еще спит? – спросила Алина.

– Видимо, да, – ответила мать и указала рукой вправо, на стену со стеллажом.

Я стал искать взглядом дверь в комнату Олафа, пока не понял, на что она в действительности показала.

«О боже!»

Неосознанно я поднес руку ко рту в жесте смущения.

– Господи… мы понятия не имели. Нам очень жаль. Мы бы никогда не стали вас беспокоить, если бы знали.

Фрау Норвег какое-то время молчала. Мне даже показалось, что она затаила дыхание, глядя на урну с прахом своего сына, стоявшую на полке. Безмолвно и неподвижно она смотрела на матово-черный сосуд, словно пытаясь сдвинуть его силой воли.

Через несколько секунд я неловко откашлялся:

– От чего он умер?

– От жизни.

Алина сжала мою руку. Теперь и она поняла, насколько неуместен был наш визит к скорбящей матери.

– Я могла бы все упростить и назвать имена тех, кто его сломал, – сказала мать Олафа. – Но я уже слишком долго горюю, чтобы не понимать: так было бы слишком просто.

«Имена тех, кто его сломал…»

– Его травили? – Алина предположила очевидное.

Фрау Норвег устало пожала плечами.

– Если вы имеете в виду, что не было ни дня, чтобы он не боялся идти в школу, так как не знал, что с ним там сделают? Да, тогда его, вероятно, травили.

Она подошла к полке и взяла черно-белую фотографию в темной рамке, которая стояла рядом с урной. Это был первый снимок, на котором мальчик, казавшийся чуть старше своих лет, улыбался. И все же даже на этом фото он выглядел грустным – возможно, потому, что за толстыми линзами очков невозможно было понять, коснулась ли улыбка его глаз.

– Он был другим, – сказала мать Олафа, глядя на Алину. – Вы знаете, каково это, правда, фрау Грегориев?

Алина кивнула.

– Я знаю вас по газетам и новостям. Когда-то прочитала о вас статью, она меня очень впечатлила. Как вы в детстве добились права быть регулировщиком на пешеходном переходе, потому что смогли доказать школьному совету, что, будучи слепой, можете по слуху управлять движением. Это правда?

Алина подтвердила.

– Ну, быть «другим» можно по-разному, правда? Моего сына дразнили уже в начальной школе из-за очков. А вы, фрау Грегориев, вообще ничего не видели, но, держу пари, вся школа вас уважала.