Книга В темноте мы все одинаковы, страница 79 – Джулия Хиберлин

– Разве не прекрасно? – спрашивает меня старушка. – Лицо без черт символизирует непрожитые жизни и необъяснимое исчезновение. Венок означает, что Труманелл в городе боготворили и что она любила природу. А крылья – храбрость Одетты и свободу парить, ведь теперь ей не нужны ноги.

– Конечно прекрасно, – воодушевленно вру я. – Хоть в Лувре выставляй.

Нет, это перебор. Старушка окидывает меня подозрительным взглядом, и я чувствую себя так, будто меня разоблачили. Она знает, что имя ненастоящее, что я все время резко поворачиваю голову влево, проверяя, нет ли там кого, ведь с той стороны у меня дыра вместо глаза.

Старушке известно, что я жила в трейлерном парке, где про Лувр мало кто слышал, зато науку жизни там постигаешь быстрее, чем в любом университете. Лишился глаза – и ты все равно что кандидат наук. Добавь год в детском доме среди озлобленных девчонок, которые чувствуют себя выброшенными на обочину жизни, – вот тебе и стажировка по обмену на всех планетах сразу.

– Обычно девочки твоего возраста говорят «Лувер», – замечает старушка. – Ты чья будешь? Сними-ка очки, покажись.

– Я дочка Лоры Джексон, – выпаливаю я вполне правдоподобно.

Больше уверенности.Я сдвигаю очки на макушку и смотрю прямо в старушкины мутновато-голубые глаза. Было время, когда я инстинктивно отводила взгляд, будто если не смотреть никому в глаза, то и в мои не заглянут. Очень зря. Сразу становится ясно: что-то не так. С тех пор я старалась перебороть эту привычку. А еще постепенно избавлялась от оклахомского акцента, хотя он все равно вылезает, как червяк из норы.

– А ты хорошенькая, – заявляет старушка. – Зря прячешься за очками. И я такой же была. Первая школьная королева города. Шестьдесят лет тому назад. Всю ночь каталась в кузове пикапа и до изнеможения махала рукой, прямо как Труманелл Брэнсон. Думала, я хозяйка жизни. А жизнь на самом деле не наша. Мы получаем ее в пользование от истинного хозяина там, на небесах, и постепенно плата становится непомерной. Но что поделаешь? Как сказал Чарльз Мэнсон, «нам всем подписан смертный приговор».

В спину мне больно тычут пальцем. Женщина позади нас проявляет нетерпение.

Наша очередь. Рукописная табличка призывает соблюдать ограничение по времени: десять секунд на каждого.

Взгляд скользит вверх. Все выше. Там футов пятнадцать, не меньше.

У Труманелл и Одетты нет глаз, чтобы видеть.

Нет рта, чтобы дышать.

Я падаю на колени. Камеры надвигаются.

Семена со стуком отскакивают от каменных ног.

Положенные десять секунд давно истекли, и старушка тычет в меня тростью. Хочется убежать, но слова, высеченные на постаменте, напоминают, почему надо остаться.

Мы готовы ждать вечно.

А я – нет.

Я иду по твоим следам, ублюдок.

39

Провожаю старушку к ее приятелю в середине очереди. Тот заключает меня в объятия со словами, мол, большинство девушек моего возраста не стали бы так себя утруждать. Он не старушкин сын, хотя по возрасту вполне сошел бы за него.

На его футболке напечатаны даты рождения и пропажи Одетты. Ей было двадцать шесть, всего ничего, если учесть, сколько она еще могла бы сделать в жизни.

Эми Уайнхаус[57]прожила двадцать семь лет. Иисус – тридцать три, Жанна д’Арк – девятнадцать, Покахонтас – двадцать. Анна Франк – пятнадцать.

Мне легче от мысли, что Одетта вошла в сонм героев, а затея восемнадцатилетней девчонки со списком подозреваемых, картой, письмом с шестью словами и одним глазом хотя бы чуть-чуть восстановить мировую справедливость не совсем смехотворна.