Книга Остров пропавших девушек, страница 117 – Алекс Марвуд

«Лужайка, – думает она. – У них есть лужайка».

Ее по периметру окружают деревья. Молодые, но уже большие. Не какие-то там саженцы, которым еще расти и расти. Она видела, как их выгружали с парома – закутанные в мешковину стволы и обернутые защитной полиэтиленовой пленкой корни, – но теперь, когда их посадили в выдолбленные в скале воронки, они выглядят так, будто росли здесь испокон веков. Пальмы, апельсины, сливы и яблони. А еще деревья грецкого ореха, миндаля и айвы. Колоннаду из закаленного непогодой золотистого андалузита обвивает бугенвиллея – тянет свои щупальца к древнему рожковому дереву, нависающему над самым краем пропасти.

Газон манит ее. Раньше она видела его только в кино, то и дело думая о том, каково по такому пройтись. Донателла сбрасывает сандалии и сходит с каменных плит. Почва под ногами податлива и почти пружинит, трава шершавая и прохладная, от нее меж пальцев ног залегает влага. Ее платье развевается за ней, легкое, как шепот, невесомое, как паутина. Она чувствует себя королевой фей, готовой на что угодно. Но сначала надо найти качели на самой вершине утеса, уже успевшие превратиться в легенду.

– Мерси! Вот ты где! Ну и что ты думаешь о моем доме?

Мерседес застали врасплох. Она не подготовила нужных слов. Тех, что понравились бы Татьяне. «Большой, холодный и самовлюбленный. Хвастливый. Он уродливый. Слава богу, что я здесь, будем надеяться, в первый и последний раз».

– Поразительный, – отвечает она.

Татьяна ухмыляется, окидывает Мерседес оценивающим взглядом и говорит:

– Ты еще не видела самого главного. Идем.

Рядом ахает мать. Так много в этом звуке. «Не бросай меня одну. Отец уже ушел, твоя старшая сестра тоже. Я здесь никого не знаю. Не надо!» В обычный день она бы примкнула к компании жен, но сегодня не обычный день.

– Но моя мама… – протестует Мерседес.

– Что? – с озадаченным видом спрашивает Татьяна, резко остановившись.

Мерседес переходит на шепот, не желая унижать Лариссу перед незнакомыми людьми. Ей хочется ее защитить. Она такая невинная душа в этом дивном новом мире.

– Она здесь никого не знает, – говорит Мерседес.

– Нонсенс! – восклицает Татьяна. – Конечно, знает! – Потом делает два шага и дергает за рукав священника, который в этот момент пьет шампанское, закусывая канапе, и разговаривает с ухоженной дамой в черном, как самый обычный человек. – Monsinjor!

Ее наглость приводит Мерседес в восхищение. Со взрослыми Татьяна ведет себя так уверенно, будто она одного с ними возраста.

– Вы ведь знаете сеньору Делиа, не правда ли?

Святой отец поворачивается и смотрит на свою прихожанку. На самом деле он не отличает ее от любой другой дочери Евы. В конце концов, его паства – это весь остров, а Ларисса – только один из тысячи ртов, которые послушно открываются, чтобы причаститься из его исполненных величия рук. Но он растягивает губы в пасторской улыбке и приветствует ее.

– Ну конечно же! Как поживаете, sinjora?

– Вот и все, – говорит Татьяна и тащит Мерседес за собой.

У рожкового дерева расположился ряд низких сидений, а невысокая стена скрывает их головы до тех пор, пока она не выходит прямо к ним. Их десять, может, дюжина. Молодые люди. Ее ровесники, некоторые, может, чуть старше, одетые, как и она, в роскошные летние наряды. Лощеные, шикарные, пьют шампанское и хохочут над шутками, как на настоящей вечеринке. Тотчас узнав в них пассажиров яхт, она резко тормозит, но уже поздно: они заметили ее и повернулись посмотреть.