Книга Терра, страница 157 – Дария Беляева

– Неправда.

Странное дело, она все еще сидела передо мной голая, но теперь я как бы этого не видел. Она была пустая картинка.

– Я не призываю тебя принимать какое-либо решение. Просто подумай о том, что каждый из нас рождается с набором предзаданных характеристик. Моя бабушка, к примеру, родилась еврейкой. И поэтому ей пришлось лишиться всего в попытке выехать из нацистской Германии. Она тоже думала, что у нее есть выбор. Говорила на немецком языке, читала немецкие книги и дружила с немецкими девушками.

– Ты это на что намекаешь?

– Я не намекаю, хотя безусловно хочу, чтобы ты провел аналогию. Скрытого послания тут нет. Ты родился крысенком. Ты не змееныш, не щенок, не лисенок, не медвежонок. И кем бы ты ни притворялся долгое-долгое время, правда от этого не изменится. Ты не человек. Ты не можешь прожить человеческую жизнь. Даже если тебе этого очень хочется. Даже если ты сделаешь все для этого. И даже если ты на самом деле этого заслуживаешь. Таковы правила игры, их придумала не я, поэтому не надо злиться.

Я и не знал, что ей сказать. Она меня обидела, в самое сердце куда-то мне ткнула. Но я ж хотел быть как люди, хотел по-людски жить, и я думал, что это просто, а она мне в этом вот так отказывала.

Где-то там, в отдаленной части души моей, я думал, что могу просто быть тем, кем хочу. Как Эдит и как Мэрвин. Но на самом-то деле все это были паллиативы, полумеры то бишь, все это были глупости, проблема никак не решалась, из этого уравнения не было выхода в какой-нибудь приемлемый ответ.

Думал – свобода, безграничные мои возможности, а оказалось – родился, и уже приговор тебе.

Марисоль молчала, ждала, чего я такого скажу. И я сказал:

– Я провел аналогию и все понял: ты не считаешь евреев людьми. Так ты и сказала: можно сколько угодно притворяться человеком.

И прежде, чем она что-либо сказала, я ушел. Даже выражение ее лица рассмотреть не успел. И к лучшему оно – своей победы я бы не увидел точно.

Прошел я, значит, мимо спящего отца, все ждал, окликнет меня Марисоль или нет.

Не окликнула. В комнате я повалился на кровать совсем без сил и мгновенно уснул. Снились мне какие-то ужасные, печальные вещи, но, проснувшись, я не вспомнил какие.

Когда я вышел на кухню снова, отец сидел там один. Кофе пил.

– Не знал, что у тебя баба есть.

– А. Ну да.

Он не то чтобы смутился, но говорил как-то неохотно. Несколько минут мы сверлили друг друга взглядами.

– Женишься на ней?

Тут отец засмеялся.

– На Марисольке? Серьезно?

– Нет, ну а что?

Хохотал он до упаду, аж по столу рукой хуярил, чашка подпрыгивала, звякала с тоскою.

– Да она жидовочка, Борь. На ней нельзя жениться, дети евреями будут.

А еще один мамкин дядька в эпоху тотального дефицита верил в скорое наступление коммунизма. Такая у него была присказка:

– Потерпи, скоро коммунизм наступит.

Коммунизма ничего не обещало, но дядька верил. Никого не слушал и все о своем твердил. Дома одни макароны, значит, и в магазинах – тоже, а все гнет свое.

– Потерпи, скоро коммунизм наступит.

Папка-то мой партбилет так и не порвал. Ждет у него партбилет своего часа. Но и то мамкин дядька истовее него был. Отец мой ни во что и никогда не верил, а тот верил честно, всем своим пламенным сердцем, как не в себя.

Ничему-то его жизнь не учила.