Книга Терра, страница 154 – Дария Беляева

– Ну да. Я все понял. Так нельзя делать, и…

– И что?

– И я так не буду.

– Хорошо. Не веди себя как животное.

– Но я и есть животное. И даже ты – животное.

– Не повод же это, в конце концов, жить так по-скотски.

Тут я как раз поднялся на свой этаж, где мы с отцом набросали бычков к неудовольствию мисс Гловер.

– Не повод вообще прям. Слушай, а как там Одетт?

Тут стала такая тишина, как в космосе прям. Ну или хрен там знает, что в космосе, но уж как в подъезде ранним утром выходного дня – точно.

– А почему ты интересуешься? – наконец, спросила Эдит. – Кстати, не забудь вернуть мне «Эссе об отвращении».

– Да, я его уже дочитал. Прям круто. Если б не увидел обложку, подумал бы, что ты написала. Так что там Одетт?

– Пьет апельсиновый сок.

– А душа у ней как?

– Не знаю. Не думаю, что у нее есть душа.

– А все-таки?

Я рылся в кармане – искал ключ, прижал телефон щекой к плечу, мне было неудобно, но так легко. Мы с Эдит окончательно помирились, и где-то там, рядом с ней, была Одетт, моя Одетт.

– Кто был первый директор Александрийской библиотеки?

– Зенодот Эфесский.

– Значит, тебя не подменили, это ты? Но что с тобой тогда не так?

– А что, мне не может быть интересно, как она там?

Открыл дверь наконец, зашел в квартиру, сразу на кухню отправился, холодного молока, значит, попить. В квартире чем-то пахло, мерзлым таким, незнакомым, но я внимания не обратил, такой сонный был, такой радостный.

– Это тебе как минимум несвойственно.

– Я просто проникся интересом к миру. К людям.

Мне и хотелось, чтобы она тайну мою разгадала, и нет.

– Одетт, – крикнула Эдит. – Как твои дела?

До меня донеслось ее невнятное, полусонное бормотание, и в груди потеплело.

– Нормально у нее дела. Сказала, ее не трогать. Так что, Борис? Ты мне ответишь?

Сидел я, значит, пил клубничное молоко (не молоко, а так, баловство), раздумывал, сказать все Эдит или нет, и тут на кухню пожаловала женщина в отцовской рубашке, которую она даже не потрудилась застегнуть.

– Борис? Борис, ты меня слышишь?

Я так и застыл, раззявив рот. Она была высокая, выше папки моего на голову, а тот был сто семьдесят пять сантиметров. Крысы – маленькие звери, мы большими не растем. И она, мать ее, кроме рубашки, голая была. Я видел темные соски, чисто выбритый лобок, короче, все на свете видел.

– Я тебе перезвоню, – сказал я и отложил телефон. Потом закашлялся, как бы если она вдруг еще не поняла, что я здесь, даже после того, как я голос подал.

Женщина была тощая, совсем плоскодоночка, но очень красивая. Волосы у нее были длинные, до пояса, и такие гладкие, сильные и густые, как в рекламе шампуня. Она была изящная, словно статуэтка, смуглая, черноглазая, с удивительно правильными чертами.

– Здравствуй, – сказала она грудным, глубоким голосом, и я ущипнул себя – убедиться, значит, что не сплю. – Ты, наверное, Борис.

– Наверное.

Уверен я не был.

Она развернулась ко мне, рубашку застегнуть и не подумала.

– Тебе про меня, должно быть, рассказывали.

– Не. Я б запомнил.

– В таком случае все понятно. – Она легко, как у себя дома, включила чайник, открыла ящичек, достала жестяную банку с чаем. – Меня зовут Марисоль.

– Красивое имя.

Ну, не знал я, что голой бабе на моей кухне сказать. От нее и пахло так холодно, так странно. Теперь я понял: от нее змеей пахло. И отцом, очень сильно. Вот почему меня запах постороннего в доме сразу не насторожил – очень был разбавлен.