Книга Измена. Подари мне мечту, страница 44 – Татьяна Тэя

Весна в Питере – время слякоти и лёгкой апатии после затяжной зимы. Посетителей пока не так много, летом тут, можно сказать, оживлённее. Есть заброшенные могилы, за которыми перестали ухаживать, но имена на табличках по-прежнему легко читаются, а с эмалированных овалов на посетителей взирают давно ушедшие лица.

Один высокий камень. Две надписи: Марина Валерьевна, годы жизни, сложившиеся в недолгие тридцать лет, и маленькая Анжелика со своими тремя с хвостиком годиками.

Падаю на скамейку, роняю лицо в руки, ладони дрожат, мне плохо. Я никогда не плачу, лет в двенадцать перестал, но в этом месте всегда захожусь сухими рыданиями, особенно в эту дату. Мне хочется орать в небо «за что?», но оттуда никогда не приходит ответа, а главный виновник трагедии лежит с комфортом на тёплой кровати и ждёт новое сердце взамен отслужившего.

Только сам он себя ни в чём виноватым не считает.

Поднимаю взгляд, тянусь к чёрной плите, смахиваю капли дождя, упавшие веточки и несколько жухлых листков, оттаявших вместе ссошедшим снегом.

Мне всегда казалось, я должен был умереть вместе с ними. Но в ту ночь по случайному стечению обстоятельств отсутствовал дома, у школьного друга остался. Так бы мы все трое лежали здесь и этой тупой боли бы не было. А может, я мог бы их спасти, если б проснулся и не дал никому задохнуться.

А так я некто вроде предателя, живу тут, ещё и всеми благами цивилизации пользуюсь – деньгами и связями, отец меня нашёл и вернул в «лоно» семьи, теперь состоящей только из меня и него. Лучше б не находил… Ладони сами собой сжимаются в кулаки.

В остальное время я могу делать вид, что не ненавижу его из-за того, как он обошёлся с матерью, но не сейчас, не в эту дату.

Наклоняюсь, беру упавший на землю букет ярко-алых роз и пристраиваю сверху на гранитном камне. Я помню маму улыбчивой и весёлой, помню подавленной и под кайфом, разной помню, и существую с этими воспоминаниями, которые никак не могу стереть, они намертво въелись в мозг и никакое время не способно их убрать.

Для сестры на плиту кладу конфетку, шоколадную с белой начинкой, как она любила. Маленькая моя сестрёнка, так навсегда и оставшаяся маленькой. Самый невинно пострадавший на свете человек. Я помню у неё были вьющиеся волосы и круглые синие глаза, она походила на фарфоровую куклу. Была с характером и не вредная, и, если я грустил, будто чувствовала, что мне плохо. Приходила и обнимала своими маленькими ручками. Я, конечно, ворчал и говорил, чтобы не висла на шее, но мне это нравилось. Потому что объятий от мамы в последние месяцы было сложно дождаться, а сестра просто любила этот мир и всех окружающих, как могут любить только малые дети: наивно, открыто, без повода.

Открутить бы всё обратно, позволял бы Анжелике висеть на своей шее сколько угодно.

Пытаюсь воззвать к памяти, только к хорошим воспоминаниям, но вместе со светлыми моментами на свет вылезает обида. Я ведь взрослый человек и должен уже перерасти её, но нет… В каждом взрослом живёт недолюбленный ребёнок, и я, видимо, не исключение.

Наконец, я уезжаю… В свою нору… В тёмную комнату, где меня ждут более мрачные воспоминания и бутылка виски, призванная усыпить. Стакан за стаканом, глоток за глотком, я жажду отключиться.

Алкоголь, видимо, со своей миссией не справляется, потому что я резко обнаруживаю себя в доме,который снял для отца.