Книга Измена. Подари мне мечту, страница 47 – Татьяна Тэя

Горло сжимает невидимая рука, в нём застряло много слов, которые могут вырваться и нанести удар. Слово ведь сильнее, чем физическоевоздействие. Словом можно убить, покалечить без контакта, причинить невосполнимый урон.

Итак уже наговорил лишнего, а это ни к чему. Старик прекрасно знает, как я к нему отношусь. Лучшее оружие в моём случае – игнор, а вместо гнева – одиночество. Он заслуживает забвения от последнего близкого человека. Кроме меня у него никого нет, так пусть знает, что и меня у него нет тоже.

Ругаю себя за несдержанность, за выплеснутые эмоции. Отворачиваюсь, чтобы уйти.

– Матвей! Матвей! Подожди! – старик за моей спиной будто очнулся. – Матвей! Стой!

Последнее слово обрывается хлопком двери.

Я сбегаю по лестнице, когда слышу страшный грохот в спальне наверху.

Дышу, сжимаю руки в кулаки.

Уйти? Остаться? Уйти? Остаться? Уйти? Остаться? Вечная дилемма.

Чёрт с ним!

Возвращаюсь.

Отец лежит на полу. Видимо, встал, чтобы пойти и догнать меня. Не чтобы успокоить. Конечно, нет. А чтобы наговорить, наверняка, еще кучу гадостей в спину. Но мне жалко его. Жалко!

Ненавижу себя за это чувство. Я не должен испытывать жалость к этому человеку. Ему же не было жалко мать и мою сестру. Да и меня тоже, пока он не пришел за мной и не забрал в свой богатый шикарный дом, одарил достатком, который однажды уже забрал.

Я же помню, как мы жили. Хорошо жили. Няню свою помню, просторную светлую комнату, горы игрушек, как на море отдыхали помню, как отец плавать учил, мамин смех и аромат дорогих духов, который окутывал меня, стоило ей наклонится и поцеловать на ночь.

Потом помню нищету, съемные квартиры, деревянный дом, каких-то людей, вечно ошивающихся возле матери. Помню, что часто ложился спать голодным. Плачущую сестру помню, мать не в себе. Как сбегал из дома, шатался по улицам, но всё равно возвращался, чтоб приглядеть за ними, с каждым годом всё чётче понимая, что я единственный мужчина в семье. Потому что те, кто крутился возле матери, едва ли ими являлись. Она падала на дно и нас с собой тянула. Но запустил её в этот порочный полёт тот, кто сейчас лежит на полу и тянет ко мне руку.

Поломанное сердце еле-еле гоняет кровь и не даёт сил шевелиться. Кажется, слышу, как шунты двигаются в дряхлом органе, гремят, перебирают шестерёнки, заставляют его работать из последних сил.

– Матвей…

Подхожу к отцу, подхватываю его и закидываю обратно на кровать.

– Сума сошел? Тебе нельзя вставать!

– Не уходи, Матвей.

– Не уйду. Не уйду, – торопливо.

Мне кажется или в старческих глазах реально что-то мелькнуло?

– Не смей уходить, – откашлявшись, приказным тоном повторяет он.

А нет. Показалось. Ничего там не мелькнуло.

Приехав в старый заводской район Петербурга, бывший ещё каких-то лет сорок назад окраиной города, иду на предприятие, уже не принадлежащее моей семье. Когда была девчонкой, любила сюда ездить с отцом, но по мере взросления всё реже появлялась в фирме. Огромные пространства заняты гаражами и цехами по ремонту, офисное здание – кирпичное, старое, с ровной как шахматная доска крышей, одиноким трёхэтажным пеньком торчит среди низких построек. У него мы и паркуемся.

Мужчина открывает дверцу и подаёт мне руку. Принимаю её и, выйдя под мартовский мелкий снег, ёжусь.

– Не волнуйтесь, можете молчать. Я сам буду говорить.